LOGIN

FILET FEATURES

Сергей Клюцкий и Евгений Матлин

Сергей Клюцкий и Евгений Матлин — люди со сложной биографией и разносторонними интересами. У них многому можно поучиться, получая при этом удовольствие от самого процесса общения. Они не называют себя диджеями, предпочитая емкий английский термин music lover, и в отличие от большинства отечественных диск-жокеев страстно любят музыку и хорошо знают предмет своей любви.

ВАЛЕРА  — Женя, какая музыка звучала у тебя в доме в 80-е, когда ты жил в Минске?

ЕВГЕНИЙ — У меня очень музыкальная семья. Мама — преподаватель по классу скрипки, тетя — по фортепиано, брат — саксофонист с абсолютным слухом. Папа всегда хотел стать музыкантом. По его слуху медведь потоптался, но это не останавливало его попыток научиться играть на музыкальных инструментах. У бабушки был прекрасный голос. Так что в доме всегда было очень много самой разной музыки.

ВАЛЕРА — Слушал ли ты в школьные годы метал, хард-рок, популярные тогда в наших широтах?

ЕВГЕНИЙ — Нет. Возможно, потому, что люди, которые увлекались такой музыкой, не вызывали у меня симпатии. Они были какими-то грубыми что ли, неотесанными, неинтеллигентными. Я тогда слушал ABC, Chicago, Modern Talking, джаз, бардов, советский рок, эстраду… да много чего слушал…(смеется). Я старался относиться к музыке непредвзято.

СЕРГЕЙ — К электронной музыке ты приобщился уже в Америке?

ЕВГЕНИЙ — Да. В 93-м году мой приятель Шенон затащил меня на вечеринку в огромном ангаре на Brooks Road в Мемфисе. Трехтысячная толпа — обычное дело для таких акций, но в тот вечер там было всего человек 20-30. Такой вот странный рэйв. Я помню, что когда заходил в это заведение, присутствовавшие там люди отпускали в мой адрес не самые лестные реплики — мол, что это за коп под прикрытием. Смешно, но как раз некоторые из них и оказались полным ничтожеством по жизни, натуральными стукачами.

ВАЛЕРА — Эта первая твоя вечеринка повлияла как-то на твою жизнь?

ЕВГЕНИЙ — Я помню, что как только вошел в помещение, меня как магнитом потянуло к тому месту, где стояла аппаратура. Так я в первый раз увидел диджейские проигрыватели. Это была любовь с первого взгляда. Я увидел перед собой все то, о чем мечтал в детстве и чего не осознавал в полной мере в юности. Вскоре после этого я подружился с очень интересным человеком по имени Тони. Он был промоутером. Родился и вырос в Мемфисе. Мама была алкоголичкой, папа умер в 22 года. Сам он тоже умер в 22, такая вот судьба. Вырастил без родителей двух своих братьев. В начале 90-х он побывал в Калифорнии и привез в Мемфис понятие и дух рэйва. Я не был в Сан-Франциско, но все, кто там побывал, отмечают какую-то особую атмосферу всеобщей любви и позитива.

ВАЛЕРА — Ты долгое время жил в Мемфисе, там до сих пор ощущается блюзовый, рок-н-рольный дух?

ЕВГЕНИЙ — Безусловно, ведь это родина блюза. У B. B. King есть свой ресторан на знаменитой Beale Street, хотя сам он живет в Нью-Йорке. Herbie Hancock и Isaac Hayes тоже оттуда. «Мемфисский звук» и музыкальные традиции помогли сформировать творчество таких музыкантов, как Elvis Presley, Jerry Lee Lewis, Roy Orbison, Carl Perkins, Johnny Cash. Там сформировалась легендарная Stax Records. Там же находится производство легендарных гитар Gibson. За то, что мне дал в жизни этот город и люди, с которыми я там сблизился, он всегда останется самым близким и родным для меня. Немного обидно, что о нем не так часто вспоминают, ведь его музыкальные корни очень глубоки.

ВАЛЕРА — А в Детройте и Чикаго ты бывал?

ЕВГЕНИЙ — В Детройте я не был. Детройт — это такой индустриальный город, и музыка там, соответственно, индустриальная, жесткая, прямая. Не случайно он является родиной техно. John Acquaviva, Richie Hawtin, Juan Atkins, Stacey Pullen, Carl Craig, Jeff Mills… Все они оттуда. Хотя Richie Hawtin и родился в Канаде, но его становление произошло именно в Детройте, который и является родоначальником техно. Чикаго — это место зарождения хаус-музыки. Frankie Knuckles, Larry Heard, DJ Sneak, Glenn Undergound, Derrick Carter и другие. Mark Farina тоже обосновался там.

СЕРГЕЙ — А вот Brewster и Broughton утверждают, что на детройтское техно очень сильное влияние оказали Funkadelic и Prince. Да и про Motown не стоит забывать…

ЕВГЕНИЙ — Они на всех, наверное, повлияли.

СЕРГЕЙ — Но тебе не кажется парадоксальным то, что Funkadelic и Prince очень горячие, а детройтское техно холодно-футуристическое, «крафтверкобразное»?

ЕВГЕНИЙ — Я был на концерте Принца, и там была довольно холодная атмосфера. Может потому, что он стареет. А вот у John Acquaviva зажигательная музыка, не жестокое techno, хотя он и из Детройта. Впрочем, все это очень относительно — холод и тепло.

ВАЛЕРА — Считаешь ли ты техно и хаус логичным продолжением джаза, фанка и блюза, или это нечто радикально новое, оторванное от корней поп-музыки?

ЕВГЕНИЙ — Ничто не возникает на пустом месте. Если не заглядывать совсем далеко, на африканский континент с его тамтамами, то именно блюз лежит в основе современной танцевальной музыки. Он дал начало фанку, джазу, диско. Все музыкальные жанры взаимосвязаны и оказывают друг на друга влияние. Все мы стоим на плечах своих предшественников. Очень трудно сегодня придумать что-то новое. Ненаписанной музыки остается с каждым днем все меньше и меньше. Все в основном пользуются уже написанными сэмплами.

ВАЛЕРА — Но стоит ли горевать по поводу того, что вся музыка сыграна, ничего нового придумать нельзя?

ЕВГЕНИЙ — Вся музыка никогда не может быть сыграна! Нельзя забывать, что музыка лежит между нот, а пространство между нот — бесконечно.

ВАЛЕРА — Между нот и между ног…

СЕРГЕЙ — Да, и всегда найдется кто-нибудь, кто поставит следующую пластинку… (Смеются) Иногда полезно просто актуализировать записи, сделанные 20, 30 лет назад.

ВАЛЕРА  — В моем представлении хип-хоп культура и занимается этой самой актуализацией прошлого, обогащая настоящее и прокладывая дорожку в будущее.

ЕВГЕНИЙ — Согласен. Я знаком с некоторыми артистами из элиты hip-hop сцены. На мой взгляд, это очень продвинутая тусовка, в отличие от рэперов. Что такое рэп? Это выяснение у кого член толще и длиннее, у кого больше шлюх, у кого круче тачка, и кто продал больше кило наркоты. Вульгарно… Тем не менее, кое-что из рэпа я очень люблю. (Улыбается)

СЕРГЕЙ — Музыкальная составляющая у них тоже разная…

ЕВГЕНИЙ — Производная одна и та же, просто рэп остался на более примитивном уровне с точки зрения музыки. Хип-хоп появился раньше и шагнул дальше. Основная разница в том, что они пытаются донести до слушателя, какой смысл вкладывают в свое творчество. Люди, занимающиеся хип-хопом, находятся в постоянном поиске хорошо забытой музыки, перебирая тысячи записей, пластинок, выдирая очень редкие сэмплы. Это их жизненное кредо. Рэперы никогда не заморачивались поиском и перелопачиванием старых записей в поисках трехсекундного лупа, им это не нужно. (Все смеются)

СЕРГЕЙ — А Run DMC мы причисляем к «нашим» или к «ненашим»? (Смеются)

ЕВГЕНИЙ — Run DMC, конечно, к «нашим», куда же еще?

СЕРГЕЙ — Ну хорошо, пусть будут «наши», хотя они скорее панковые, чем фанковые, да и сэмплоделикой они не увлекались.

ВАЛЕРА— Женя, хотелось бы услышать твое мнение о музыкальной и клубной культуре в Беларуси и Америке.

ЕВГЕНИЙ — Мне трудно говорить о какой-то вменяемой музыкальной культуре в Беларуси. Может, на меня оказал тлетворное влияние загнивающий Запад. В Америке само понятие музыки другое, более правильное что ли. Наши люди приходят в клуб, но в большинстве своем музыку они не слушают, а значит, и не слышат. Создается впечатление, что ты находишься на рынке, в мясных рядах. Просто идет конкретный съем. Многие мои знакомые девушки жалуются, что невозможно потанцевать, послушать музыку — тебя сразу же начинают клеить. Это неотъемлемая часть клубной жизни. Я лично не приверженец такого отдыха, поэтому и играть в клубах тоже не очень люблю. Мне больше по душе западная культура слушания электронной музыки, где на вечеринках царит атмосфера братства и единения. Люди действительно приходят за музыкой. Ощущается позитив и любовь, предвкушение наслаждения чем-то более высоким. Вообще, клубная жизнь и музыкальная культура — разные понятия. Например, Paul Jones принципиально не играет в клубах, хотя его музыка сорвет крышу любого клуба, потому что клуб — это…

СЕРГЕЙ — …рассадник порока. (Все смеются)

ЕВГЕНИЙ — Да, хотя есть и хорошие клубы, чикагский Crowbar, например. Но, все равно, даже в хороший клуб приходят не совсем за музыкой.

СЕРГЕЙ — Отдохнуть, просто развеяться…

ЕВГЕНИЙ — Да, просто развлечься. Для этого в клубах есть свои диджеи. В том то и дело, что Richie Hawtin, Paul Jones, Mark Farina, Garth, Ernie Manson не называют себя диджеями. Они играют музыку, делятся своими взглядами с помощью пластинок, мыслят глубоко и глобально. Слушая их, ты понимаешь, насколько красивы эти люди духовно, и какую красоту и радость они несут миру. Но при всем желании они не могут играть в нескольких местах сразу, и пока они не приехали в то или иное место, эта пустота заполняется диджеями. (Улыбается) Ничего плохого в сторону диджеев. Каждому свое…

СЕРГЕЙ — Не суть важно, как они себя называют. Morcheeba в состоянии сделать качественный сет. Boy George тоже сводит музыку…

ЕВГЕНИЙ — Мне кажется, что это разные вещи. Есть люди, которые пишут музыку, и есть люди, которые сводят музыку…

СЕРГЕЙ — Boy George и DJ Spooky делают и то, и другое.

ЕВГЕНИЙ — Я знаю только нескольких человек, которые смогли добиться высот и в том, и в другом, потому что каждое из этих искусств по-своему уникально. Один из них — Richie Hawtin.

СЕРГЕЙ — Согласен, но у Ричи есть один минус. Все, что он делает, находится в довольно узких рамках. У Bill Laswell и Adrian Sherwood музыка интереснее и разнообразнее. Я уважаю Ричи, но он сводит то же самое, что и сочиняет, и это не есть хорошо. DJ Spooky не менее интеллектуальный чувак, но диапазон играемой и исполняемой им музыки гораздо шире.

ЕВГЕНИЙ — Я думаю, что мечта многих диджеев — сводить то, что ты сам написал. Но согласись, очень редко попадаются такие уникумы, которые могут и написать музыку, и свести. Например, Garth начинал сводить музыку еще в начале 80-х, но только через 20 лет написал свой первый трек. Это заблуждение, когда люди думают, что если человек пишет хорошую музыку, то он и сводит очень круто.

СЕРГЕЙ — Я не знаю, кто так вообще полагает, но Джефф Барроу из Portishead однозначно хорошо сводит музыку, да и многие панк-музыканты занимались этим еще в начале 80-х. Уж не знаю, насколько профессионально они это делали, но смысл в том, что они ставили пластинки именно в клубах. Девчонка одна, из тусы Малькольма МакЛарена, заманивала в Нью-Йорке публику тем, что заявляла в качестве диджеев ребят из The Clash. В результате черным любителям хип-хопа приходилось слушать белый панк и регги. У нас почему-то считается, что диджейская музыка находится в пределах house/techno/trance/breaks. Но сводят и jazz, и funk, и hip hop, и rock, и dub, и industrial, и grindcore… Достаточно послушать компиляции How to kill the DJ, серии Back to mine или DJ-kicks, чтобы убедиться насколько это естественно!

ВАЛЕРА — Или сходить на шоу Kritchev vs Ban, вашего совместного с Виктором Жуком проекта.

ЕВГЕНИЙ — Согласен. DJ Drez великолепно сводит хип-хоп. Но все равно у него бывают резкие перепады и оборванности в мелодии. Свести так, чтобы сделать одну непрекращающуюся мелодию, которая просто льется и у которой есть целостность, — для меня в этом весь кайф. Когда я начинал играть музыку, я сводил все со всем, абсолютно. Меня не беспокоило, house это или не house. Для меня вся музыка была и будет одним большим Хаусом. (Все смеются) Первых года три я по 8 часов в день, шесть или семь дней в неделю сводил и сводил пластинки, изучая азы процесса. Лет через семь все начало собираться во что-то единое, начал проявляться почерк. После десяти лет я перестал париться о процессе, и те вещи, на которые я раньше смотрел, как на волшебство, просто открылись для меня, я стал ощущать их прямо на кончиках своих пальцев… Я начал понимать, что немножко продвинулся в диджеинге. Это процесс мучительный и долгий. И в нем одну из ключевых ролей играет становление тебя как личности, взросление. Для меня диджеинг — мыслительный процесс, а пластинки — инструмент для выражения своих мыслей. Это похоже на то, как будто мысль из головы переходит в звуковую волну и летит в пространство, неся с собой любовь, веру, надежду, страсть, нежность, боль утрат, преданность, все пережитые тобой в жизни чувства. Это как рассказ. А хорошего рассказчика можно слушать часами.

СЕРГЕЙ — Это чересчур интеллектуалистский подход, и я его не разделяю. Самое главное в музыке — развлечение, исключительно развлечение. В противном случае всегда имплицитно будет присутствовать снобизм. Можно ставить самую разную музыку, как это делает Four Tet, от Gary Davis до Autechre. Конечно, это будет интеллектуальная подборка. Но когда я ее слушаю, я знаю, что Four Teat получает от нее чувственное удовольствие! Он получает удовольствие не от того, что он знаток, а от самой музыки!

ЕВГЕНИЙ — Я тоже играю музыку, которая мне нравится. При этом верю, что с помощью музыки люди могут приобщиться к чему-то большему, чем просто развлечение. Получать удовольствие и открывать что-то новое для себя.

СЕРГЕЙ — Это уже религиозная позиция. Я все это понимаю и очень сочувствую. Но в этом таится, как мне кажется, определенная опасность: музыка начинает восприниматься с философской, религиозно-мистической позиции.

ЕВГЕНИЙ — Почему философской? Ничего в ней философского нет.

СЕРГЕЙ — Есть. Если в ней содержится message, то он начинает превалировать собственно над развлечением. Это плохой момент. Подача музыки становится интеллектуалистской. Она не позволяет тебе просто отдохнуть. Я не говорю, что никакого message не должно быть. Он всегда будет, сам по себе, без него все равно не получится. Но когда акцент делается на то, что мы пережили некий опыт благодаря этой музыке, тогда ей приписываются совершенно не важные, не главные для нее свойства.

ЕВГЕНИЙ — Если уж говорить о религии, то я верю, что музыка — это единственная религия, которая стирает границы между всеми религиями и расовыми разногласиями. Да и само послание не обязательно должно быть религиозным. Вспомни, такую песню, как «We Are the World», собравшую элиту тогдашней мировой музыкальной сцены, «Heal The World» Майкла Джексона, о которой он сам высказался как о песне, которой он гордится больше всего. «Beautiful People» Барбары Такер, «Music» Мадонны… Примеров много, и все они не о религии, а о человечности. Я думаю, что в музыке заложено нечто большее, чем просто развлечение. Я приверженец музыки, которая будет жить вечно, а не дешевой попсы. В музыке должен быть смысл и позитивный посыл.

СЕРГЕЙ — Но нерелигиозного послания не бывает! Потому что все вышло из религиозного опыта. «Дружба», «солидарность», «любовь», «братья» и «сестры» — это все лексикон церкви. Так как мы живем в секулярном мире, то и музыка в значительной степени секуляризирована. Она светская, отделенная от церкви и предназначена для совершенно других целей. Она должна развлекать.

ВАЛЕРА — Почему в 60-е, во время активного хождения ЛСД в народ, произошел такой всплеск музыкальной, сексуальной и политической активности в Америке? Это случайное совпадение или закономерность? Как сильно повлияли наркотики на качество культурных продуктов того времени?

ЕВГЕНИЙ — Сложно сказать… Я там не был в 60-е. Но не думаю, что это случайно. Случайностей как таковых вообще не бывает, это стечение обстоятельств. Причинно-следственная связь. Всему свое время и свое место. Без ЛСД человечество получило бы те же результаты, но немного позже. ЛСД позволил забежать чуть-чуть вперед… Попадая в организм человека, ЛСД оказывает влияние на рецепторы, отвечающие за слуховое и визуальное восприятие окружающего мира и значительно расширяет их диапазон, а мозг, не привыкший к такому количеству информации, не может этот поток переработать и включает защитный механизм самосохранения. Это характерно для человеческой натуры — бояться того, чего не знаешь. И это чувство опасности развивается до стадии даже не страха, а реального осознания того, что твоя жизнь вот-вот оборвется, и ты предстанешь перед лицом своей смерти и будешь отвечать за свои жизненные поступки. Ты понимаешь, что если тебе будет дан еще один шанс, ты будешь жить правильно, порядочно. Быстро учишься прощать, так как сам хочешь, чтобы и тебя простили другие люди за совершенные тобой ошибки. Я думаю, этот опыт, безусловно, повлиял на развитие культуры в США и во всем мире.

ВАЛЕРА — Но люди по возвращении из наркотрипа не становились праведниками, скорее наоборот, творчески развивали и углубляли свои пороки…

ЕВГЕНИЙ — Углубляли свои пороки? Я так не думаю. Хотя у каждого человека это происходит по-разному. Многое зависит от воспитания, от того, с кем и где ты сделал это. Если процесс происходит в компании людей, которые тебе незнакомы или малознакомы, то это чревато стрессовой ситуацией и может привести к серьезному психическому расстройству. Поэтому в Америке, если ты признаешься официально, что принял больше семи доз ЛСД, то можешь получить справку о том, что ты психически больной, и пожизненное пособие в 400 долларов.

Употребление галлюциногенов меняет восприятие мира, раскрывая все те мельчайшие нюансы, на которые мы в обычном состоянии просто не обращаем внимания. Многим это придает желания творить и делиться прочувствованным. Вспомним хотя бы таких людей, как Джим Моррисон, Оскар Уайлд, Мик Джаггер, Джон Леннон, Олдос Хаксли, Боб Дилан, Стив Джобс… Безусловно, во все времена были и будут люди, которым для творчества не нужны никакие стимуляторы. Но для многих ЛСД активизировал попытки найти себя и приобщиться к культуре.

ВАЛЕРА — В нашей стране клубная культура без наркотиков может существовать?

ЕВГЕНИЙ — Конечно. В принципе без них можно обойтись, но раз уж они существуют, то значит это кому-то нужно, в мире ничего не происходит просто так. Вопрос в том, как человек использует данные ему знания. Я считаю, что музыка и есть самый лучший наркотик, который позволяет людям осознать действительность, задуматься о том, кто ты и каково твое предназначение в этом мире, открыть для себя новые горизонты, стереть порождающие ненависть расовые и религиозные границы и тем самым сблизить все человечество.

СЕРГЕЙ — Сам процесс употребления этих средств, в том числе легальных, предполагает относительно активное времяпрепровождение и позволяет гораздо легче впитывать в себя художественные и музыкальные произведения. Доступность этих средств позволяет сформировать целые социальные группы, снять барьеры коммуникации. Проблема в том, что от употребления наркотиков образованнее, вежливее, сознательнее — а это самое главное — человек не станет. Сознание развивается из опыта непосредственной социальной коммуникации. Из получения знаний об окружающем мире, получения наслаждения от этих знаний, которые ты добыл трудом. Наркотики как бы позволяют человеку отойти от «серых» будней и превратить жизнь в праздник… Труд в этой иерархии ценностей представляется, как нечто монотонное, серое, то есть абсолютно не достойное человека. Это очень печально. Белорусам любые наркотики категорически противопоказаны. Нам бы с алкоголем разобраться. (Все смеются).

ЕВГЕНИЙ — Все зависит от того, как на это посмотреть. Если жить, думая только о серых буднях, то это действительно печально. А познание себя и стремление раскрыть себя как личность — действительно огромный труд. По-моему, такой труд превращает жизнь в праздник, а не просто помогает отойти от «серых» будней. Американцы очень преуспели в таком труде. У них созданы прекрасные условия, для того чтобы расти как личность. Ты просто чувствуешь поддержку окружающих. Там есть возможность выбора — стремиться к духовным высотам или к материальным. И любые твои стремления найдут поддержку и помощь. Главное — желание.

СЕРГЕЙ — Меня раздражает то, что на постсоветском пространстве люди полагают, что американцы тупые и ленивые, и что якобы русские (в широком понимании этого слова), китайцы, арабы, африканцы и индусы своим трудом и интеллектом обеспечивают могущество и процветание Америки. Женя, ты как-то высказался в том смысле, что Америка —несвободная страна. Но почему в несвободной Америке намного больше свободных и культурных людей, чем в других странах?

ЕВГЕНИЙ — Там больше свободы, чем в остальном мире. Но когда ты начинаешь глубоко копать, ты понимаешь, что эта страна далеко не свободна. Просто все остальные еще менее свободны. Государство — это всегда несвобода. Важно ощущать себя свободным человеком.

СЕРГЕЙ — Но если бы не было государства, не было бы и свободы.

ЕВГЕНИЙ — Парадокс…

СЕРГЕЙ — Это не парадокс, а социальная теория Просвещения, с которой все начинается. Это все придумали французские и английские теоретики, а колонисты в Америке осуществили на практике. Соединенные Штаты Америки фактически представляют собой дайджест всего, что выдумано французским и английским Просвещением. В итоге, оказалось, что все, о чем говорили просветители, вообще-то работает. США выстроились из эмансипировавшихся единиц, которые взяли и объединились для некоего общего дела.

ЕВГЕНИЙ — Лично меня такая корпоративная модель государства пугает. Корпорации вообще пугают.

СЕРГЕЙ — Я не понимаю, что здесь пугающего, потому что этот корпоративизм однозначно отличается от итальянского времен Муссолини и от всех других тоталитарных опытов корпоративизма. Американский корпоративизм выстраивается снизу, он имеет под собой четкую хозяйственную почву.

ЕВГЕНИЙ — Давай, я тебе приведу пример. Ты заплатил миллион долларов адвокату за то, чтобы он тебя защищал. Так вот, придя в суд, этот адвокат будет работать на того, кто в корпоративной системе выше. Он всегда будет работать на суд, на правительство.

СЕРГЕЙ — Но суд — это не правительство…

ЕВГЕНИЙ — Да, но он даже за десять миллионов долларов будет всего лишь посредником, который ищет компромисс между конфликтующими сторонами.

СЕРГЕЙ — Но это очень правильная позиция.

ЕВГЕНИЙ — Позиция-то правильная, но в результате он работает больше на суд, чем на тебя. Опять же, когда ты появляешься в суде, первое, что судья у тебя спрашивает, — понимаешь ли ты, в чем тебя обвиняют. Если ты говоришь, что понимаешь, процесс, как говорится, пошел. Ты сразу же превращаешься в обвиняемого. Но если ты заявляешь, что не понимаешь обвинения, тогда суд над тобой не властен.

СЕРГЕЙ — Замечательно.

ЕВГЕНИЙ — Да, но проблема в том, что 99 человек из 100 ответят: «Да, я понимаю, но я этого не делал».

СЕРГЕЙ — Но тебя же никто не принуждает соглашаться. Не надо собственную юридическую безграмотность объяснять происками судей и корпораций. И вообще, боязнь корпораций — это паранойя!

ВАЛЕРА — Да, паранойя — это страшно. Но как люди становятся параноиками?

СЕРГЕЙ — По-разному они к этому приходят: кто-то через наркотики, у других это скорее возрастное явление.

ЕВГЕНИЙ — Паранойя — это систематизированный бред. А может, это связано с тем, что с каждым годом ты все ближе подбираешься к Страшному Суду?

СЕРГЕЙ — Как раз религиозный человек не может быть параноиком. Паранойя — это психологическое состояние, которое характеризует, в первую очередь, секулярного человека. Потому что паранойя — это сужение, скажем так, всего мира до одной точки, это такое бегство, преследование, ощущение того, что все и вся против тебя. Секулярный человек живет в мире без Бога. И соответственно, у него весь мир замыкается на том опыте, который у него есть, и за пределами этого опыта больше ничего нет, и он постоянно сужается. Параноидальность характеризует секулярное общество, постхристианский мир, в котором мы сегодня пребываем. Паранойя — это вполне нормальное порождение современности.

ВАЛЕРА — А как же перманентное ожидание конца света в Средневековье?

СЕРГЕЙ — Это не параноидальное состояние. Паранойя — это то, что мы имели в ХХ веке, наиболее ярко она проявилась в тоталитарных диктатурах. Гитлер, Муссолини, Сталин, Ленин — типичные параноики, которые воплотили параноидальный опыт целых групп.

ЕВГЕНИЙ — Но ты согласен с тем, что паранойя Сталина привела к тому, что советские люди стали параноиками?

СЕРГЕЙ — Сталинизм есть опыт массовой паранойи людей с секуляризованным и лишенным всего магического сознанием. Катастрофа советского народа в том, что он был недостаточно христианизированным. Но вообще, паранойя в той или иной степени излечима.

ЕВГЕНИЙ — Ты считаешь, что американцы христианизированы лучше, чем русские?

СЕРГЕЙ — Да, и поэтому они не такие параноидальные. В Штатах, безусловно, паранойя тоже присутствует, но она там никогда не будет представлять собой массового явления. В той или иной степени она всегда будет локализована в некоторых точках. В целом там дисперсная картинка. Америка не гомогенна, она гетерогенна. А пространство Советского Союза, допустим, было более гомогенизировано. Или, если более правильно сказать, менее гетерогенизировано.

ВАЛЕРА — А это как-то связано с гомосексуализмом? Я боюсь, что часть особо чувствительных к этой теме читателей усмотрит здесь намек на то, что в СССР было больше гомосеков, чем в Америке. (Все смеются)

СЕРГЕЙ — Ну, если верить Венедикту Ерофееву, то гомосексуализм в СССР был изжит окончательно, но не целиком…

ВАЛЕРА — Вернее, целиком и полностью, но не окончательно… (Все смеются)

ЕВГЕНИЙ — Там дальше еще хорошо сказано: «Ведь что сейчас в головах? Один гомосексуализм. Ну, еще Израиль в головах, арабы, Моше Даян. А если прогнать Моше Даяна с Голанских высот, а евреев с арабами помирить? — что останется на уме у публики? Один только чистый гомосексуализм.»

ВАЛЕРА — Да, Ерофеев не утратил актуальности и через 40 лет. Женя, а как ты считаешь, гомосексуальность — это физическое, природное явление или психологически-социальное, культурно обусловленное?

ЕВГЕНИЙ — Я никогда об этом не думал. В Америке я жил в одном доме с парой взрослых геев. Состоятельные люди, вполне приличные. Я спокойно к этому отношусь. Но лично мне неприятно, когда мужчина начинает вести себя, как женщина. Когда мужчина любит мужчину за то, что он мужчина, это еще можно принять. Не мне судить.

СЕРГЕЙ — Это древнегреческий подход. Там была педерастия, она предполагает любовь к юношам и педагогическую, в сущности, практику.

ВАЛЕРА — Так все-таки, это приобретенное человеком свойство или уже врожденное? Это связано с культурой или с природой?

ЕВГЕНИЙ — Не знаю. Может, нужно быть геем, чтобы ответить на это вопрос. Но я хочу тебе сказать, что вообще, они замечательные люди, у них шикарные клубы, в которых отдыхать зачастую намного приятнее, чем в гетеросексуальных. Там меньше агрессии, спокойствие какое-то, смех, радость…

СЕРГЕЙ — В общем, коммунизм. Самое интересное, что это совершенно не похоже на спартанскую атмосферу. Потому что там тоже было абсолютно гомосексуальное или гомоэротизированное сообщество. Мужчины жили отдельно от женщин и делали секс с женщинами только тогда, когда нужно было получить ребенка.

ЕВГЕНИЙ — А по-настоящему отрывались на гомо-вечеринках?

СЕРГЕЙ — Ну, я подозреваю, что сексуальный опыт у них должен был присутствовать, а формы он мог приобретать самые разнообразные. (Все смеются)

СЕРГЕЙ — А что здесь смешного? Ну, это правда, это не я придумал, так было.

Валера Краснагир

фото: Ольга Хохлова, Владимир Банько

December 09, 2011

printe-mailshare

advertisement