LOGIN

LIFE

Андрей Сергеев. «Альбом для марок». Том I. Европа.

Неполиткорректные, сексуально окрашенные детские воспоминания, разрушающие советские стереотипы о Второй мировой войне.

Альбом для марок. Том I. Европа.

 

До войны

Мама и бабушка всегда боятся:

— Не бери в руки — зараза!

— Не трогай кошку — вдруг она бешеная!

— Там собака — смотри, чтоб не тяпнула!

— Вон идет человек — смотри, чтоб он тебя не стукнул.

Я всматриваюсь, напрягаюсь, мокну подмышками, устаю — и спешу приткнуться к маме, бабушке, к утешительному занятию — чтобы один и в покое.

Бабушка так неотъемлема , что я, унижая сверстника во дворе, как-то вознесся:

— Тебя одна мама родила, а меня — мама и бабушка!

Мне не внушают, что можно, чего нельзя, но я только раз безумно соврал во дворе же, что мой папа — царский генерал. Опять не попало. В другой же раз похвастался — даже понравился. Клара Ивановна — наклонялась:

— Ну, Андруша, ну скажи еще раз, как сказал?

— У меня папа военный, мама военная и бабушка — военная старушка.

Ребята рассказывают, что в соседнем доме поймали шпиона. Он по ночам в ванной зашивал себе выше локтя под кожу военные тайны. В синей красивой истории для пятого класса я нахожу на пуговице у Ленина-гимназиста четкий фашистский знак.

Часто со мной гуляет папа. В Москве он приходит поздно.  Папа не боится, что кошка вдруг бешеная, что собака тяпнет, что человек может стукнуть. Проходит рядом с лошадью и коровой не боится, что лошадь брыкнет, а корова на рог подцепит. Папины анекдоты:

— Барышню приглашают танцовать, а она все отказывается. Кавалер спрашивает: Отчего вы не танцуете? — КОгда я тОнцую, тОгда я пОтею, а кОгда я пОтею, тОгда я вОняю.

В выходной в компании дачников Володька рассказывает, что слово керосин произошло от фирмы «Керо и сын» — она первая им торговала. Все великие люди — евреи: Колумб, Кромвель, Наполеон, Карл Маркс. Гитлер тоже еврей.

После обеда летники и дачники собираются на верандах вокруг патефона. Годами готовятся, откладывают, обговаривают — и покупают театральный бинокль, термос, патефон. Пластинки, в общем, у всех одинаковые. Из сознательности — «Все выше», «Марш-велотур», «Марш водолазов», «Машину ведет комсомолец-пилот». Из образованности — Шаляпин. По пристрастию — у кого Лемешев, у кого Козловский. Лемешисты воюют с Козловским отчаянно и безнадежно. Для души — Козин или цыганское. Для компании — Утесов и заграничные танго, фокстроты, румбы. Пластинки — не заграничные, все до единой — Ногинский или Апрелевский завод.

Дедушка читает «Известию», я — «Правду», как папа. Очень скоро знаю, что про что пишут. Привыкаю. И вдруг — на переднем месте насупленный Гитлер, поодаль наш Молотов. Во дворе из красного уголка выходит общественница:

— Теперь нельзя ругаться фашистом.

Наступает пора изумления. Папин сослуживец, молодой дядя Володя, — чуть ли не единственный, кого с радостью приглашают на Капельский, — рассказывает, что в Западной Белоруссии и Литве не радовались Красной Армии — стояли и плакали. Он привез мне 30 копеек, 2 злотых 1935 года и 20 центов со скачущим рыцарем. Эстонские кроны с ладьей — как золотые. В магазинах полно латвийских конфет — «шоколади фабрику Лайма». Клара Ивановна переводит. С отвычки «Лайма» сначала читает как «Сайма», хозяйство. Лайма — это счастье. Конфеты в сто раз вкуснее, чем «Красный Октябрь», а таких красивых фантиков у нас просто не бывает. А какие коробки с папиросами! Взрослые говорят:

— Откуда у них табак? Торфом, наверное, набивают…

В последний день финской войны, после перемирия, под Выборгом убили папина брата Федора. Вернувшиеся изумляются злобности финнов:

— Кукушка сидит на дереве, стреляет до последнего патрона. Медсестра наклонилась над раненным финном, а он в нее нож!

По радио, в газетах никогда: финская армия, финские солдаты. Только: бандиты, в лучшем случае: шюцкоровцы, лахтари. Первый «Огонек» за 40-й год: Красная армия по просьбе рабоче-крестьянского правительства Финляндии помогает трудовому народу прогнать помещиков и капиталистов.

Из Риги вернулся дачник Саша — изумляется злобности латышей:

— Они же нас ненавидят! Бреюсь у парикмахера и боюсь, что он перережет мне горло.

Саша вывез из Латвии много особенного: полосатые трусики с костяной пряжкой для Леньки, яркие платья и кофточки для своей Дуси и володькиной Надьки, чайник со свистком, никелированную немецкую зажигалку с пастушком, точилку для карандашей в виде хорошенького автомобильчика.

Автомобильчик вскоре переезжает в мои завидные вещи. В латунной — внутри шелк — коробке от духов «Билитис», «Ралле», «Моску», — расписная жестяночка с китаянками из-под царского чая, стальной американский футлярчик для десятка лезвий «Жиллет», перламутровый кошелечек, полированная мраморная пластиночка, раздвижной серебряный перстенек с рубином, любимый бабушкин брелок с зеленой лягушкой и незабудкой, кавказский кувшинчик с узорной эмалью — тоже брелок, медный жетон в пользу беженцев, образок святой преподобной Ксении без ушка.

Все это редкостное — ни у кого нет. Я хочу, хочу того, чего нет ни у кого. Это красивое — красивое встречается так редко… Удивительно, что если всмотреться в самые некрасивые марки, всегда увидишь, что на самом деле они все равно красивые. Сын дачника Саши Ленька не любит красивое, он даже не знает, красивое это или некрасивое. И вообще он здорово не такой, как я.

Ленькиного дедушку зовут Леон Абрамович, бабушку Мария Ефимовна. Мама сомневается:

— Какая Мария! Матля, наверно.

Матля нараспев читает Леньке: «Сьома долго не бил дома, отдыхал в Артеке Сьома…». И еще: «Он шеол наа Одессу, он виишел к Херсону, в зесааду пепаался отрад. Налеево зестаава, мехноовци неправо, и дьеесять осталось гренаат…».

Нет выше блаженства, чем босиком, проваливаясь по щиколотку, ходить по теплому покачивающемуся болоту и глазеть во все стороны. Детский рай — возле речки. Мамин двоюродный брат, дядя Игорь, курсант, прогнулся на лесенке, показал десну и выпустил из-под воды пузыри. Он загадал загадку: как пишется — шеколад или шиколад, щекатурка или щикатурка? Отвечать я засовестился. От Игоря я перенял песни рязанского артиллерийского училища:

Для защиты свободы и мира

Есть гранаты, готова шрапнель…

Через поля и реки

Шел боевой отряд.

Здравствуй, родной навеки

Наш белорусский брат.

Шляхта в бою разбита…

Зимой мы с мамой и папой ездили на Усачевку к Варваре Михайловне. У нее был толстый альбом неприличных открыток, по три на каждой странице: мальчик и девочка сидят на горшках, кавалер и барышня сидят на горшках спиной друг к другу, кавалер и барышня сидят на горшках лицом друг к другу, кавалер и барышня на горшках в одном белье. Папа сказал, что эти открытки — порнографические. С моим лучшим другом, заикой Вадиком, мы уединяемся в сарае, стягиваем трусы и показываем друг другу зады. Это называется епаться. Вадик говорит, что у них в Сокольниках мальчишки епаются с девчонками.

Мы играли в солдатики серьезнее, чем взрослые — в шахматы. Дядя Игорь научил — на крокетной площадке перед террасой мы сделали линию Маннергейма. Проволочные заграждения, окопы, доты, пушки. Бабушка привезла искренний пулемет — крутишь ручку, от кремешка из дула снопом летят искры. Солдатиков у меня уже штук сто. Всех я знаю в лицо. Никому ни до, ни после я не завидовал так, как толстому сыну международника Звавича Андрею.

Солдатики у него были заграничные — английские гвардейцы в больших черных шапках и французские пехотинцы в красных штанах. Они могли поднимать руку и класть винтовку на плечо. По сравнению с моими, приблизительными, они были невыносимо прекрасны. Я брал у тетки Веры масляные краски и пытался раскрашивать своих — получалось уродство. Я так страдал, что Звавичам пришлось подарить мне одного француза.

Война

На всех границах враги: белогвардейская Финляндия — с финнами повоевали; фашистская Латвия, Эстония, Литва — не понять, воевали мы с ними или нет; панская Польша — эту разбили. Фашистская Германия. В школьной книге для чтения — рассказы о будущей войне Ефима Зозули. Наступающие красноармейцы захватили польский танк. В нем часовня и химическая лаборатория. Ксендз-танкист должен отравить всю окрестность. Приходят крестьяне, видят, благодарят Красную армию. Германские фашисты взяли в плен раненого красноармейца и привезли в Берлин. Берлинские рабочие немедля восстали и свергли фашистов.

Без Ефима Зозули известно, что фашистская Германия и фашистская Италия напали на хорошую республиканскую Испанию. В «Мурзилке» из номера в номер приключения испанского мальчика: «ты знаешь, Чарита, я сбил самолет, я черный «Капрони» сжег». Боярская Румыния с нами не воевала — испугалась. Турцию и Персию настраивают против нас империалистическая Англия и милитаристическая Франция.

Фашистская Япония напала на хороший Китай. В «Мурзилке» рядом с батыром Ежовым — легендарный Чжу Дэ. Сын народа Ян бросает гранату в японцев. На глазах у японцев китайский мотоциклист переезжает по воздуху пропасть. Японцы захватывают советский пароход и пионера Мишу Королькова. Спрашивают, где Сталин. Миша не выдает. Японский майор — японцы всегда майоры — сердится:

За хорошие ответы

В правом ящике стола

Приготовлены конфеты,

Шоколад и пастила.

За такие же, как эти,

Принесут кнуты и плети.

Родина спасает Мишу Королькова. На Халхин-Голе японцы нападают на Мэнэрэ. Это единственная невражеская заграница. Как из Риги в сороковом, из МНР давно везут хорошие заграничные вещи. Когда на дворе общественница запретила ругаться фашистом, на свете уже шла большая война. С Капельского на нее смотрели, как с бельэтажа: интересно, но не более, чем кино, и нас не касается. В карманном атласе к западу от СССР — светлокоричневая «Область гос. интересов Германии».

В новом альбоме для марок по листу для каждой страны. Лист Уругвай, лист Парагвай, хотя марок оттуда — пустяк. Ни листа — Австрия, Польша, Литва, Латвия, Эстония, где марок много. Вместо Чехословакии просто Словакия. От дружбы с Германией — в магазинах алые бумажные цилиндры мемельского цикория. Во дворе присказка : «Внимание, говорит Германия!».

Дружбу газеты подтверждали неоднократно. В полдень 22 июня Молотов сообщил, чем она кончилась.Папа, мама, соседи, дачники выбежали в переулок на громкое радио от Богословских. Все обмерли от неожиданности, никто не сказал такого, чтобы запомнилось. Только Вадик: «Пойду на фронт — и пускай убьют, как Гавроша».

Из ополчения, из-под Смоленска, возвращается старик Богословский: «Мы на руках по грязи тащили орудия — четырнадцатого года!». Мы бежим в поссовет на боевой киносборник «Победа будет за нами». В зале одни мальчишки. В кино фашисты толстые, глупые, с повязкой на рукаве. Кажется, мы понимаем, немцы — не то, что в кино. Поражают воображение величественные слова: мотопехота, Мессершмит, Юнкерс-88, Фокке-Вульф, штурмбанфюрер, дивизия «Мертвая голова». Про своих рассказывают анекдоты: «Приходит генерал в окопы. Грузин докладывает: Кацо — налицо, Елташ — в блиндаж, Абрам — в кладовой, Иван — на передовой». Анекдотов про немцев я никогда не слыхал.

Ночью страшно выла сирена, страшнее сирены от Богословских загробно вещал Левитан: — ГрАжданЕ, воздУшнаЯ тревОга! Утром всей дачей сладострастно ходили в Малаховку посмотреть — случайная бомба разбила пристанционный домик, кого-то насмерть. Мы искали осколки — были только осколки стекла. Днем я выискивал в «Правде» отчеты о зверствах: — Правая грудь отрезана, левая выпечена, сердце высверлено, половой орган раздавлен. В статье о бомбежке Москвы Алексей Толстой — как сейчас вижу и наверняка ошибаюсь: Раненая женщина восторженно онанировала. Я не знал, что такое «половой орган» и «онанировала», но запомнил.

Лето тянется так долго, что до поступления в школу на моем огородике успевает из зернышка вырасти и созреть большой кукурузный початок. Последние довоенные детские книжки не вяжутся с тем, что вокруг. «Чудесное путешествие Нильса» — так далеко, что впервые от чтения делается еще тоскливей. «Кавалер Мезон-Руж» — мой первый взрослый роман, 365 страниц. Сладко тайно щемило, и я понимал, что рассказывать маме/папе про любовь Мориса и Женевьевы так же немыслимо, как про епание.

Журнал «Еж» конца двадцатых — начала тридцатых, комплектами — от выросших Игоря и Бориса — привозила добрая бабушка Ася. Все листали, читали, никому в голову не пришло, что мне лучше бы этого не давать — выключали же радио на Павлике Морозове! «Еж» утверждал, что жизнь везде отвратительна. Например, в Америке. Там есть один наш, хороший — пионер Гарри Айзман (его письмо и портрет), остальные — не наши, плохие.

Агенство Пинкертона в «Еже» ничего общего не имело с прекрасным Нат-Пинкертоном папиных воспоминаний. Безработный с горя идет в шпики и из номера в номер — в картинках — пытает и убивает таких же рабочих. Было в «Еже» и смешное — ненужные изобретения: машина для сбивания яблок, машина для снимания сапог, машина для мытья спины. Но главное для «Ежа» — Лига наций, буржуи с сигарами, контрреволюционные переговоры о разоружении. Похожи на американцев — фашисты: в Италии они поят касторкой, в Германии — бьют.

В ожидании немцев «Еж» пошел в печку. Туда же случайно попала папина «Лошадь как лошадь» Шершеневича. Печка стояла горячая от книг двое суток. Ценности — кольца, часы, отрезы, мои марки — зарыли возле крыльца под фундаментом. Немцы должны были придти — в Удельную и в Москву — шестнадцатого числа. Все — в Москве и в Удельной — почему-то сразу узнали, что из метро вышел поезд с правительством.

Нам с мамой было жутко в пустой даче, и мы пошли ночевать к соседям. Я долго не мог заснуть, вспоминал: «Ихь бин айн щюлер. Ихь хайсе Андрей. Майн фатер ист Сергеев. Майне мутер  — Михайлова. Вир зинд руссиш». Мама подучила меня немецкому, который вынесла из гимназии.

Изумленно и без разумения я обнаруживаю и выучиваю наизусть папины «Облако в штанах» и «Хулио Хуренито». Из них явствует, что были, есть и не иначе будут другие, яркие страны, другая, яркая жизнь. В первую военную зиму я запомнил и полюбил бодрое слово «футуризм». В продовольственных пусто, витрины кормят окнами ТАСС:

Шаловлив был юный Фриц,

Вешал кошек, резал птиц.

Днем фашист сказал крестьянам:

— Шапку с головы долой!

Ночью отдал партизанам

Каску вместе с головой.

В газетах из небытия на видное место выполз некогда всемогущий лизоблюд Демьян Бедный, Ефим Придворов, то ли сын великого князя, то ли еврей. В «Правде» я читал:

Берлинская ночь под Рождество:

Геббельсовское естество

Протестовало против довременной кончины.

В силу этой причины

Сидел Геббельс в бомбоубежище за столиком

Этаким меланхоликом:

Канун Рождества

Без праздничного торжества,

Без хвастовства о победном марше.

В припадке тоски

Растирая виски,

Геббельс диктовал секретарше…

Сидя на чердаке, мы сочиняли приказы, рисовали планы, придумывали ордена. Я вырезал их секатором из консервных банок и раскрашивал масляной краской. В саду за столом играли в подкидного, в акульку, в три листика, чаще всего — искозлялись — вдвоем, со слепыми. Важное дело в козле — чья хваленка. Главная карта — шоха, шамайка. Валета склоняли вальтом, в именительном падеже — пант. Десятка в инфляцию стала тыщей.

Переговаривались на тайном языке школьно-подзаборного происхождения. Вместо «я хочу курить» — я — хонци хо — хонци ку — хонци.  Курили зверский вишневый лист, солому, изредка — филичевый табак и лакшовые папиросы: «Норд», «Путину», «Прибой». До войны я таскал у деда — на пробу — копеечную «Ракету». Появляются невиданные продукты: в магазинах — кунжутное масло, на базаре — квашонка, в учрежденческих столовых — какавелла. Новое выражение «отовариться» я долго производил от «аварии». К новому году выдали двести грамм карамели «Сибирь» с белочкой.

 «Родник» (Рига), 1/1992

December 16, 2011

keywords: , ,

printe-mailshare

advertisement