LOGIN

TEXT

Зачем вообще человек?

Выйшаў восеньскі нумар латвійскага расейскамоўнага часопіса для олдскульных аматараў моцнага інтэлектуальнага слоўца Rīgas laiks.

12068975457

Адкрывае выданне кароткае эсэ філёзафа Аляксандра Пяцігорскага «На родине Левиафана, или Что такое политика?». Асаблівасцю якасных часопісаў ёсць тое, што там друкуюцца актуальныя тэксты, незалежна ад часу іх стварэння. Выказаныя пятнаццаць гадоў таму лёнданскім будыстам думкі наконт таго, што галоўным ворагам палітыкі — правай, левай, любой — робіцца палітычная індыфірэнтнасць, сёння актуальныя як ніколі. Абыякавай стала не толькі моладзь з ейным прыярытэтам прыватнага над грамадскім, але і самі палітыкі, большасць  з якіх пазбаўлена ўласных палітычных амбіцый. Але што такое палітыка, як не «жаданне ўлады, веды пра механізмы яе дасягнення і спосабы ўтрымання, веданне тых, кім кіруеш?» Ці не спарадзіла адсутнасць харызматычных лідэраў ліберальнага кірунку аўтарытарных дэмагогаў кшталту Лукашэнкі, Януковіча, Пуціна, Берлусконі і Віктара Орбана? Пакуль гэтая хвароба была лакалізавана збольшага на ўсходзе Эўропы, але расейская інтэрвенцыя ва Ўкраіну і хваля ўцекачоў з Блізкага Усходу могуць справакаваць прыход да ўлады папулістаў і ў краінах Заходняй Эўропы.

Пуцін зламаў канвенцыю абсалютнай антывыключнасці, якую заходнія палітыкі дзесяцігоддзямі транслявалі сваім выбарцам і постсавецкім элітам — рабіце, кажыце і думайце, як мы — нармальныя людзі з мідлклясы. Аднак праблема ў тым, што сама ідэя ўлады ў любым грамадстве і пры любым палітычным рэжыме патрабуе выключнасці, як адной з непазбежных якасцяў «палітычнага цела». Ці не поўнаму ўціску і знішчэнню якой-кольвек выключнасці болей за ўсе астатнія жахі баяліся Оруэл і Хакслі?

109_657543

Тэма рэванша аўтарытарызма асвятляецца ў разважаннях прафэсара Гарвардскага універсітэта Янаша Корнаі пра палітычную сітуацыю у Вугоршчыне пасля прыходу да ўлады Віктара Орбана і ў гутарцы з супрацоўнікам Левада-цэнтра Аляксеем Левінсонам.  Апошні, як бы пацвярджаючы думку Пяцігорскага, заўважае: «Одна из причин респекта к Путину заключается в том, что Путин в ситуациях, казалось бы, безвыходных, находит выход. В частности, присоединение Крыма многими расценивается как такой ход, который Путин вдруг нашел. Поскольку это было сделано быстро. Это не Курильские острова, по поводу которых давным-давно идет тяжба, тут вдруг раз – и все. В один ход. И что самое главное, он поступил вопреки воле Запада и Соединенных Штатов. И это российским общественным мнением ценится необычайно высоко. Собственно, это и есть самое главное в истории с Крымом. Не приобретение этих курортов, не приобретение военно-морской базы, и даже не то, что не дали американцам на этих курортах сделать свою базу. Это все слова, это рационализация, так сказать, задним числом. Самое главное – мы сделали то, что, как они все думали, нам не позволят. А Путин рискнул и выиграл».

І яшчэ адна цытата з гэтага інтэрвію, вельмі важная для разумення бягучага палітычнага моманту і псіхалёгіі масаў: «Столкновение с Америкой происходит не в открытом бою, у этого сейчас появился новый формат. Его назвали словами «гибридная война». Этой гибридной войне соответствует и гибридное сознание. То есть люди одновременно знают и не знают. Знают и не хотят знать о том, что знают».

Далей прапануем некалькі ўрыўкаў з інтэрвію Міхаіла Барышнікава, Свена Біркертса, Эрыка Булатава і Тыну Сойдла. Гэты і старыя нумары часопіса Rīgas laiks можна набыць у кнігарні галерэі «Ў».

10601_333981

Барышников: Например, в первый день знакомства принес сборник стихов Марка Стрэнда. Я говорю: «Иосиф, ты что?» – а он: «Во-первых, ты познакомишься с ним, и, во-вторых, ты будешь читать его поэзию – ну, через пару лет». И он был абсолютно прав. Марк был его очень верным другом, и так мне посчастливилось его узнать. Он был потрясающий! Недавно на YouTube, по-моему, он записал стихотворение про американского поэта, который захотел стать испанским поэтом. Вы не видели?

Перевод: В гостиничном номере где-то в Айове американский поэт, уставший от собственных стихов, уставший от того, что он американский поэт, откидывается на спинку стула и воображает, что он испанский поэт, старый испанский поэт в конце жизни, и вот он идет к реке Гвадалквивир и смотрит, как серые корабли, мерцая в сумерках подобно призракам, скользят по течению. Мелкие волны, извиваясь и накатывая, бьются о поросший травой берег, на котором он сидит, что-то шепчут, но он не может разобрать что. Что же делает этот испанский поэт? Он лезет в карман, достает записную книжку и пишет:

Черная, черная муха
Зачем ты пришла
Может дело в моей рубашке
Моей новой белой рубашке
С костяными пуговицами
Или дело в костюме
Моем темно-синем костюме
Или все потому что
Я лежу здесь один
Под ивой
Холодный как камень
Черная черная муха
Как мило с твоей стороны
Прийти сейчас
Как мило с твоей стороны
Прийти сюда
Черная, черная муха
Попрощаться со мной

Из разговора с эссеистом и летературным критиком Свеном Биркертсом

Биркертс: …И несмотря на то, что Бродский, Шеймас Хини и Дерек Уолкотт поэты очень разные, они всегда тепло отзывались друг о друге и писали друг о друге.

Как вам кажется, что их связывало?

Трудно сказать. Между ними было какое-то душевное родство, благодаря которому они становились близкими друзьями буквально с момента знакомства. У всех троих было сознание собственного поэтического призвания, к которому они относились с нехарактерной для наших дней серьезностью. Для всех троих в мире не было ничего важнее и ценнее поэзии – самой идеи поэзии и отдельного словесного события. Мне кажется особо интересным, что все трое очень любили Роберта Фроста и что все трое в какой-то момент, когда они были особо восприимчивыми к окружающему миру, получили одобрение Роберта Лоуэлла. Все трое верили в силу формы, хотя и не самым воинствующим образом (наверное, самое исключительное значение форма имела для Бродского). Их творчество ни с чем не сравнимо – эта живая образность, эта масштабность; каждый относился к языку как к своего рода высшей силе.

121944817

Из разговора с трансперсоналистом Тыну Сойдла

То есть вы предпочитаете не называть то, что внутри вас?

Да. Потому что слова – часто что гири. Вроде с этой гирей даже можно войти в воду, но когда надо плыть, она тянет на дно. Каждое слово из-за огромного числа контекстов, в которых оно использовалось другими, обрастает таким количеством связей, такой тяжестью, что дальше почти наверняка происходит что-то нехорошее. В общем, когда идешь плавать, не бери с собой камни, гири и прочие тяжелые предметы. 

В каких вещах вы не тупой?

Сойдла: Не тупой я в том, что я сам как-то назвал метафизическим мухлежом.

Мухлежом?

Сойдла: Да, метафизическим. То есть искры сознания я естественным образом ставлю на службу эго, как делают все нетрансперсоналисты и все трансперсоналисты тоже. (Смеется.) И как бы я ни старался свои хитрые действия пресекать, эта часть моей натуры совершенно неистребима. Ну что поделать. В этом деле я довольно не то чтобы способный, но ушлый точно.

Метафизический мухлеж. А почему не просто мухлеж?

Сойдла: Потому что на физическом уровне мы все обладаем какой-то сообразительностью, а на метафизическом ничего не ясно. Казалось бы, я и здесь мог бы вроде полностью раздеться и оставаться самим собой, да? Бога нет, аудитории нет, значит, я могу делать перед этой отсутствующей аудиторией все что хочу. Но большинство людей себя так не ведет. И я тоже. Можно петухом кукарекать, демонстрируя свое неприятие метафизики. (Усмехается.) Но в то же время страх смерти неистребим. Я думаю, что большинство людей, как и я, инстинктивно стараются метафизически не слишком подставляться. А вдруг там что-то есть? Вдруг что-то будет? Эта догадка сильнее рассудка. Одним словом, склонность к метафизическому мухлежу – часть человеческой природы.

120231453

Из разговора с Эриком Булатовым

Булатов: …Искусство на самом деле живет в своем пространстве – не в том ежедневном, будничном пространстве, в котором живем мы. И между ними непроходимая граница – в том смысле, что она неотменима. Ее постоянно стараются нарушить и отменить, но она всегда остается, она всегда есть. И мы не можем одновременно находиться и в том, и в другом пространстве. Если мы находимся в пространстве нашего ежедневного существования, то искусство мы воспринимаем очень поверхностно. Но может быть и такая ситуация (на меня, например, «Война и мир» Толстого так действует), когда совершенно забываешь себя, и то, что там происходит, становится для тебя абсолютной реальностью. То есть мы можем попасть в пространство искусства, но тогда мы полностью выходим из пространства нашего существования – нас просто нет в этот момент, мы как бы исчезаем, мы живем вот этой реальностью искусства, которая становится тогда нашей подлинной реальностью. В этот момент может произойти все что угодно – и умереть можно, и наоборот.

 

Отрывок из статьи Агнесе Гайле-Ирбе «Джейн не сдается. Пятьдесят четыре года с танзанийскими шимпанзе» об исследовательнице шимпанзе Джейн Гудолл.

1208427065

Гудолл сумела подметить факт, резко изменивший прежние представления не только об обезьянах, но и о человеке. Оказалось, что шимпанзе вовсе не травоядные. Они всеядны, как люди, любят мясо и охотятся на мелкую живность. Охотятся они сообща, а добычу делят. И пользуются орудиями труда. Чтобы выковырять термитов из термитника, обезьяны отламывают ветку нужного размера и очищают ее от листьев. В ту пору отличительным признаком в антропологическом определении человека было именно использование орудий труда, поэтому Лики, комментируя открытия Гудолл, сказал, что теперь надо либо менять определение человека, либо причислять шимпанзе к людям. Символическое сближение с человеком усиливало и то, что умение пользоваться орудиями труда шимпанзе передают из поколения в поколение – самки учат этому своих малышей.

Валера Краснагір 

12019_744514

November 19, 2015

keywords: , , , , , , , , , , , , , , , , ,

printe-mailshare

advertisement