LOGIN

LIFE

Дэвид Боуи глазами Дэвида Боуи

Такого Дэвида Боуи вы точно не знали. Rare groove из рижского «Родника» за сентябрь 1989 года. Читать и конспектировать всем так называемым музыкантам и журналистам.

dfs

В этом тексте, собранном из интервью, — литературный биографический портрет Дэвида Боуи. Книг подобного рода у нас нет по той причине, что нет и традиции интервьюирования. Я поясню, что имею в виду. У нас под понятием интервью бытует декларация официальной точки зрения на тот или иной вопрос, которая излагается не сплошным текстом, а в разбивку вопросами. При этом манера и стиль наших интервью, как прежде всего записанного живого слова, никак не отличается от обычных статей. У нас также не имеет значения личность журналиста; это видно по тому, что ответы всегда психологически безадресны. И что еще важно — у нас читатель никогда не догадывается о том, что же за человек перед ним; какие у него особые черты, кроме объявленных позиций.

Интервью — это взгляд внутрь. Того, кто на вопросы отвечает, и того, кто их задает. Это попытка одной стороны максимально приблизиться и открыть другую сторону, которая, в свою очередь, желает как можно дальше отдалиться и закрыться. Эта игра имеет в своей основе интерес к умопостигаемым деталям жизни (особенно знакомым, понятным), которые (по нашему иллюзорному представлению) дадут возможность разгадать человека. Нас не без оснований гложет мысль о том, что он унесет свою тайну в могилу. А публика вроде бы и желает разгадки, но на самом деле страшится ее. Этот момент также известен и Дэвиду Боуи, и английскому журналисту Майлсу, который осуществил титанический труд по отбору интервью и их расположению.

Мне кажется, что удача этой книги именно в качестве ее литературности, которое позволяет ощутить моментальность факта интервью и прикоснуться к натуре Боуи. Читая текст как лирическую прозу, можно почувствовать разницу между журналистами, которые интервьюировали Боуи. Разная степень его к ним доверия дала разный повествовательный стиль. Из этих стилей постепенно складывается портрет Боуи как персонажа литературного, близкого, на мой взгляд, персонажам Джойса.

К достоинствам текста следует отнести намеренное избегание сциентизмов и прочих клише. Поэтому он свободен, он дышит, к нему можно прислушаться. К сожалению, за пределами перевода остался уникальный фотоматериал, который на самом деле был основой книги. А сама она скорее походила на раскадрованный фильм, снабженный субтитрами. Пластический элемент (который бывает и изобразительным, и выразительным) необычайно важен у Боуи — поэта, музыканта, художника, исполнителя.

Что же касается тайны этого человека, то к ней по-своему прикоснулся Бергман в фильме «Фанни и Александр». Там в самом конце появляется персонаж-медиум по имени Исмаил. Его портрет — это фактическая копия портрета Зигги Стардаста, романтика, желавшего изменить мир, исследуя проблему всеобщего греха. И наказания, которое должно настигнуть всех…

 

НАЧАЛО

Когда я был очень молодым, я увидел, как танцевала моя кузина. Она двигалась под “Hound Dog” Элвиса, и я никогда не видел, чтобы она так двигалась еще когда-нибудь. Это могущество музыки действительно произвело на меня впечатление. Я начал покупать пластинки. Моя мама купила мне Bluebarry Hill Fats Domino на следующий день. Когда я стал старше, то услышал о Чаке Берри, и это привело меня к ритм-энд-блюзу, джазу и блюзу. Я старался открыться всем стилям. (Ноябрь, 1972)

Все время в отрочестве я провел, меняя обличья и роли. Однажды я был музыкантом, потом — стилягой, изучающим, кем быть. (1972)

Сейчас мой брат Терри находится в психиатрической больнице. Мне бы хотелось думать, что сумасшествие в нашей семье означает гениальность, но я боюсь, что это неправда. Я просто увлечен безумием. Это хорошая штука, чтобы сразу все отбросить, правда? Каждый находит что-то интересное в рехнувшейся семейке. Каждый говорит: «О да, моя семья совершенно сумасшедшая». Моя действительно такая. Я не шучу, мальчики. Они по большей части безумны — даже если не попали в больницу или не умерли.

Я годами не разговаривал с ними. Мой отец умер. По-моему, я заговорил с матерью пару лет назад. Я никого из них не понимаю. Дело не в том, понимают они меня или нет. Просто я ботинок для совсем другой ноги. (Февраль, 1976)

Я был разбит. Я пришел в рок, потому что таким приятным образом можно было делать деньги и в течение четырех-пяти лет озадачивать своими выходками. Но до этого я был художником. Изучал дизайн в Бромлейской высшей технической школе. Пробовал заниматься рекламой. Это было ужасно. Это было хуже всего, что я делал. Но мне удалось добиться успехов, занимаясь на маленьком саксофоне, поэтому я бросил рекламу и подумал: попробуем заняться роком. Во-первых, так можно неплохо провести время, а во-вторых, заработать немного денег. Чтобы жить. Особенно потом. Это были стиляжьи дни, в хорошей одежде можно было выиграть половину сражения. Я жил тогда за мусорными ящиками на улицах Карнеби. Когда-то Карнеби-стрит была модной, до тех пор, пока не стала всем известной в Лондоне. Самые лучшие молодые модельеры работали именно здесь. И так как это были очень дорогие итальянцы, то если у какой-нибудь рубашки не хватало пуговицы или чего-нибудь в этом роде, то такую вещь отправляли на свалку. Мы их обходили и осматривали все мусорные ящики. Так — совершенно бесплатно — у нас появился полный гардероб. Все, что нужно было сделать, так это пришить пуговицу или рукав. Мы все поймались на удочку стать вторым Элвисом… Я прошел через множество группочек, был даже в мим-труппе Feathers. (Февраль, 1976)

Со Space Oddity было очень тяжело. Шел 1969 год, а я стоял перед всеми этими головами в резиново-кожаных париках. Как только я (немного похожий на Боба Дилана) появился с вьющимися волосами и просто одетый, меня освистали и заплевали. Было ли это ужасно? Я стал параноиком и просто вырубился. (1972)

Когда умер отец, я был в одном из своих плохих состояний. Это бывает у меня, и тогда я совершенно не чувствую других. Когда умер отец, я почти ничего не чувствовал несколько недель… И только потом это все ударило… (1972)

Я был в отчаянии в те дни. Это было что-то сверхъестественное. Мой отец умер, а через неделю моя запись стала хитом. Это наложение походило на пантомиму. Трагикомедию. (Апрель, 1971)

Я встретил Тони де Фриза. Он сказал: «Я могу вытащить тебя из этого». Я открылся. Я был просто потрясен, что кто-то обладает властью над миром.

Я всегда был сильнее тех, кто окружал меня. Более определенный и желающий много сделать. Здесь все переставали рисковать. Это походило на восхождение на гору, когда тащищь за собой много детей — «Ох, ну пошли же, пожалуйста!» — и ни с места. И была такая сила… Похоже, что все изменяется. (1972)

 

dgfdgs

КТО Я?

Я всегда чувствовал себя вместилищем для чего-то, но я так и не понял, для чего именно. Я думаю, каждый чувствует то же самое в то или иное время: что он не принадлежит самому себе. И гораздо чаще обращается к Библии и соглашается, что, возможно, дело в Иисусе, Боге и всей этой религии. Такое чувство, что все мы здесь находимся с совсем другой целью. И во мне это очень сильно. Это вопрос возможностей… Его-то я и решаю. Я вижу вещи, которые происходят на моих глазах, и стараюсь увидеть их как бы в будущем. (Январь, 1973)

Я искренне чувствую, что чего-то в моей жизни совершенно невероятно не хватает, и я не знаю, чего именно.

Я пытаюсь увидеть себя объектом судьбы (потому что люблю экспериментировать с разными физическими предметами). Я думаю, что люди обладают большей способностью быть вне, чем это им представляется. Поэтому если я в состоянии думать каким-то особым образом временами, то и большинство людей тоже может это делать.

Очевидно, мы идем по разным касательным, и я уверен, что множество людей воспринимает все это иначе, чем я. (1973)

Я никогда не был так счастлив, как в то время, когда вернулась старая добрая вещь “I’т gonna change the world”. У меня это было однажды. Тогда я был потрясающим идеалистом. А потом, когда увидел, что все мои усилия напрасны, я превратился в жадного пессимиста. Маниакально-депрессивного. Сейчас у меня в этом смысле все в порядке. (Февраль, 1976)

Я люблю шоковую тактику. Я хочу обмануть и получить реакцию.

Художественного здесь ничего нет, но, по меньшей мере, это изумляет. Мамы и папы думают, что я какой-то таинственный, но я не новатор. На самом деле я проявляю то, что уже было внутри. Я просто отражаю то, что происходит вокруг меня. Но не все из моих опытов приятны. Некоторые даже я нахожу противными и порой опасными. Но когда мне говорят, что я плохо влияю на молодежь, я только смеюсь. Я не очень ответственный человек.

У меня нет желания таскать все эти неприятности на своих плечах. Если люди хотят подражать моему стилю, прекрасно. Но я не адвокат их действий. (Июль, 1973)

Весь мой отдых проходит на работе: здесь я совершенно серьезен. Я всегда думал, что единственное, что нужно сделать, — попытаться пройти по жизни, как супермен. Буквально. По-другому я чувствовал себя слишком незначительным. И потом, я не мог существовать, думая, что все важное может принадлежать лишь хорошему человеку.

Бог с ним… Но я не хочу быть простаком. Я хочу быть сверх-сверхсуществом и улучшить производительность всего, что мне дано, процентов на 300. Я решил, что это вполне возможно.

Года два назад я понял, что стал тотальным продуктом моей концепции Зигги Стардаста. Таким образом, я совершил очень успешный круиз по новой идентификации собственной личности. Я ободрал себя и потом сложил зано­во, ряд за рядом. Обычно я сижу в постели и отбираю то, что никогда не любил или не мог понять. И в течение недели я старался убить это. Первое, что я уничтожил,  — отсутствие чувства юмора. Почему я решил, что я — над людьми? Мне нужно было что-то решить. Пока это не произошло, но я вонзился в себя. Это была очень хорошая терапия. Я выблевал себя. И делаю это до сих пор. Иногда мне кажется, я знаю причину своей печали. (Февраль, 1976)

Я хочу быть суперменом; я думаю, что очень рано понял, что человек — это не очень совершенный механизм. Я хотел сделать себя лучше. И всегда думал, что все время должен меняться… Сейчас я знаю точно, что моя личность совершенно отличается от прежней. Я оглядываю мысли, свою внешность, маньеризм, идиосинкразию — не нравятся они мне.

Поэтому я разобрал себя и сложил совершенно другую личность. Когда при мне говорят что-то умное, я присваиваю это и потом использую как свое.

Если в ком-то я вижу качество, которое мне нравится, я беру его. Я все еще занимаюсь этим. (Февраль, 1976)

Как ни крути, я не интеллектуал. Очень я огорчился, когда увидел рекламу в Америке, которая представляла меня чем-то вроде интеллектуала новой волны. Но я и не примитив. Я бы определил себя как осязающего мыслителя. Я улавливаю предметы…

Я — хорошенькая ледышка. Очень холодная. Я так считаю. У меня сильный лирический, эмоциональный драйв, и я не знаю, откуда он приходит. Я не уверен, что все в моих песнях проходит через меня. Песни уходят, и я слышу их потом и думаю, что тот, кто их написал, сильно их прочувствовал. Я не могу чувствовать сильно. Я окоченел от холода. Мне кажется, что я все время хожу вокруг этого холода. Поэтому в некотором смысле я — продавец льда. (Ноябрь, 1972)

Я научился следовать себе. И на самом деле не знаю, где же настоящий Дэвид Джоуес. Это похоже на игру в капусту. У меня так много всего сверху, что я забыл, как выглядит ядро. И я не узнаю его, даже если найду. Извест­ность помогает избавиться от проблемы открыть себя. Я так думаю. Это, по-моему, важнейшая причина, по которой я хотел быть принятым, почему я так обдирал свои мозги, приспосабливая их к занятиям искусством. Я хочу оста­вить след. Раньше это было сплошной претензией. И я считаю себя ответственным за всю новую школу претензий. (Февраль, 1976)

 

ЗИГГИ СТАРДАСТ

Я не лишен иллюзий, потому что, когда начинал, верил, что Зигги для меня — все. Это было пять лет назад. Если вы хотите сделать вклад в культуру, политику, музыку или еще во что-нибудь, надо приспособить себя не только к музыке. Лучший способ добиться этого — разнообразиться и стать помехой всему и повсюду. (Март, 1976)

Я хочу походить на Винса Тейлора. Это он придумал Зигги. Винс Тейлор — американская звезда рок-н-ролла, который медленно сходил с ума. В конце концов он поджег свой оркестр и вышел на сцену в белой простыне, пред­ложив публике признать его Иисусом. И зрители прогнали его. (Февраль, 1976)

Вы знаете, я ничего не делаю наполовину. Костюмы для выступления должны быть возмутительными. Я их сделал 10–12, разных, для всей группы, а не только для себя. Я любил, чтобы мои музыканты были одеты не как все люди. Они походили на группу из «Вестсайдской истории»: в блестках, коротких пиджаках, длинных кожаных сапогах.

Я изменил прическу и почувствовал себя насильником.

Я был готов к кровавым развлечениям, и не только на сцене. Но я не мог этого сделать в жизни. Я — последний из людей, претендующий на то, что я — радио. Но лучше я стану цветным телевизором. Это будет прекрасно. И вся группа так легко попала в это! (1972)

Множество людей, с которыми я говорил после концертов, по-разному представляют себе Зигги. Они знают, как он работает для них. Я бы не хотел разбивать вдребезги чье-то личное видение. И мне совсем не хочется расска­зывать свою версию, потому что я согласен во всеми остальными так же, как и со своей. Я понимаю, что они имеют в виду, и ненавижу тех, кто хочет разрушить все эти представления: ведь они реальны. Все это имеет силу. (1972)

Я еще увлечен Зигги. Возможно, через несколько месяцев он выйдет из меня, и мы сделаем другую маску. Я надеюсь, что и вы, и Зигги будут счастливы. Зигги — это мой вам подарок. (1972)

Я очень чувствую Зигги. Это оказалось очень легко: день и ночь быть в характере. Я стал Зигги Стардастом. Дэвид Боуи вылетел в окно. Все считали меня мессией, особенно в первые гастроли в Америке. Я сам безнадежно потерялся в этой фантазии. В Англии я мог бы стать диктатором, Гитлером, например. Это было бы нетрудно. Концерты становились все более устрашающими, так что даже газеты заговорили: «Что-то должно произойти!» И они были правы. Я был бы прекрасным диктатором. Эксцентричным и абсолютно сумасшедшим. (Февраль, 1976)

Зигги был частично сотворен из определенного рода высокомерия. Но вспомним, тогда я был молод, и такая идея казалась мне позитивной. Я думал, что это было прекрасное произведение искусства, созданное мной. Я думал, что это грандиозная картина-китч. Это было настоящее страшилище.

Эта дрянь не покидала меня годами. Это было в период всеобщего окисления. Все происходило так быстро, что в это трудно было поверить. И это захватило меня на ужасно долгое время. Я целиком был к этому привязан. И я снова жил с этим.

Оглядываясь назад, я не сожалею, потому что все это вызвало цепь экстраординарных событий в моей жизни. Я думаю, что мог бы взять у Зигги интервью. Зачем было его оставлять на сцене? Почему бы не закончить портрет? Глядя в прошлое, я понимаю, что это был полнейший абсурд.

Все это стало опасным. Я действительно стал сомневаться в своем здравии. Я не могу отрицать, что этот опыт захватил меня безумно сильно. Я подошел к опасной черте. Не буквально, разумеется. Я играл в эти заумные игры сам с собой так широко, что был очень рад вернуться в Европу и снова почувствовать себя нормально. Но вы же знаете, мне всегда везло. (Октябрь, 1977)

 

РАЗУМНЫЙ АЛЛАДИН

Я не думаю, что этот характер столь же выражен, как Зигги. Зигги был ясно ограничен сферой игры, а Алладин — это эфемерная прелесть. Но он тоже представляет собой оппозицию индивидуальному сознанию.

 

ТОНКИЙ БЕЛЫЙ ГЕРЦОГ

Я перестал что-либо прибавлять к себе. Я перестал приспосабливаться. Нет больше никаких героев. Но у Белого Герцога был отвратительный характер. (Сентябрь, 1977)

Это был изоляционист, сосредоточенный на себе, безо всяких обязательств перед обществом. (Весна, 1978)

fghf

 

ЛЮБОВЬ И СЕКС

Я никогда не любил. Однажды влюбился, и это было ужасно. Это убило, иссушило меня и стало катастрофой. В этом была ненависть. Влюбленность — это то, что порождает животный гнев и ярость. Это немного похоже на христианство или любую другую религию. (Февраль, 1976)

Я начал бродяжничать с семи лет. Это не поза, а правда. Потом я стал грубым потому, что мои интересы не соответствовали обычным увлечениям этого возраста, вроде ковбоев и индейцев. Мои интересы были более таинственны. Когда подступало настроение, я говорил что-нибудь вроде: «Я думаю, что умираю», — садился и несколько часов пытался умереть. Я же актер, вы понимаете, что люди воспринимали это как детские шалости. (1972)

Когда мне было 14 лет, секс неожиданно стал самой важной вещью. При этом совершенно не имело значения, кто и что вызывало его, как долго это длилось. Это мог быть симпатичный мальчик из другой школы или еще кто-то, кого я приводил к себе домой. Это все было. Моя первая мысль: если я когда-нибудь попаду в тюрьму, то буду знать, как остаться счастливым. (Февраль, 1976)

Я помню, как это случилось впервые. Как-то меня интервьюировали и спросили, было ли у меня в этой сфере что-нибудь веселенькое. Я сказал: «Да, я бисексуален». Этот парень, журналист, так и не понял, что я имею в виду. Он бросил на меня устрашающий взгляд: «О, господи…И петух, и курица». Я не думал, что мои проблемы сексуальной жизни будут так широко осве­щаться прессой. Ведь это что-то вроде записок на манжетах…

Это правда — я бисексуален. Не могу отрицать, что я этим хорошо пользовался. Думаю, что лучшее, случившееся со мной, именно это. И самое смешное — тоже.

С другой стороны, девушки считали, что я храню свою гетеросексуальную невинность по особой причине. Поэтому каждая из них пыталась перетянуть меня на свою сторону, говоря: «Милый Дэви, это не так плохо. Я покажу тебе». Или еще лучше: «Мы покажем тебе». Я играл немного. (Февраль, 1976)

Когда я привез в Америку фильм «Человек, который продал мир», то оделся в женское платье. Потому что собрался в Техас. Один парень там увидел меня, схватился за ружье и обозвал педерастом. Но платье все равно было замечательное. (Апрель, 1971)

Это очень смешно, вы мне никогда не поверите, но это пародия на Габриэля Розетти. Не впрямую, разумеется. Поэтому когда мне говорят, что культ скучающей королевы был создан до меня, я отвечаю: «Прекрасно. Не надо объяснять, ведь никто этого не поймет». Я буду играть один, и ничто меня не остановит. Потому что стремление людей к скандалу дает мне шанс. Газеты целые тома исписали о том, что я болен, что я убивал правдивое искусство. И если бы они могли, то все отдали бы настоящим художникам. Это очень мило, потому что они же уйму крови положили на описание очередного цвета моих волос. Я хотел бы знать, почему они убивают время, описывая мои позы и одежду. Почему? Зачем? Потому что я опасен. (Весна, 1976)

Время возвышения я уже пережил. Приятного в этом было процентов 50. Я сейчас вспоминаю лишь то время, когда ездил в Японию. Там совершенно прелестные мальчики. Ну, не совсем мальчики. Им по 18–19 лет. У них восхитительный образ мышления. Они цветут до 25 лет, потом неожиданно превращаются в самураев, женятся и обзаводятся сотней детей.

Мне это очень нравится. (Февраль, 1976)

fgfhf

 

ВЫ ВСЕ ЕЩЕ БИСЕКСУАЛЬНЫ?

О Господи, да нет же. Честное слово, нет. Это ложь. Мне создали такой образ, и я играл его несколько лет. Ни в жизни, ни на сцене, ни в студии звукозаписи я не был бисексуальным. Это уже невесело. Я думаю, мне просто нужно много людей. Мне это чувство так хорошо знакомо. Но, с другой стороны, собрать их всех сразу — значит превратить их в быструю поживу для газет. Вас сразу затопчут. Чтобы остаться собой, надо вести партизанскую войну, самая большая награда в которой — ваша способность довести ее до конца, до самой могилы. (1972)

Я не верю, что в рок-н-ролле можно сказать больше пары новых мыслей. Каждый должен высказать одну идею. Это такой эфемерный род культуры, что стоит подумать о том, стоит ли в нем вообще оставаться. Если вы действительно стремитесь сказать что-то новое, это становится иным способом остаться, оставить след. Так произошло с Бобом Диланом, и доброму старому Брюсу Спрингстину было ужасно тяжело начинать. Но потом это уже неинтересно. (Март, 1976)

Я никогда не был рок-н-ролльным певцом. Я был груб, как они, но у меня есть определенная склонность к придумыванию героев и воссозданию их с помощью холодного чувства. Я отдаю им себя, но это — преувеличение всего, что я чувствую о себе. Возможно, это какая-то часть меня, которая на самом деле взрывается. Другие герои были вспышками других рок-музыкантов. В это время я гораздо более доступен на сцене, чем тогда, когда был персонажем — параноидальным прибежищем Нью-Йорка. (Март, 1976)

Последние лет десять рок плетется за искусством. Он довольствуется огрызками. Я прихватил кое-что из литературы и использовал в работе. Но этого нельзя было делать, если все на самом деле мертво.

То же случилось с роком. Он только сейчас приближается к Дада. Можете считать меня футуристом, но я думаю, что современен настолько, насколько это нужно. А все остальное из того, что я делаю, — это ретроспективный взгляд на то, что уже было до этого.

Такой была атмосфера лет пять назад. Этого сейчас так много, что кажется, будто они представляют сегодняшний день. Но это не так. Сейчас все берется из атмосферы пятилетней давности. (Июнь, 1978)

Теперь вы знаете, что я не самый теплый исполнитель и никогда таким не был. Потому что я очень робок, когда говорю с людьми со сцены. Знаете, пока не наделаешь крупных ошибок, никогда не начнешь расти. Поэтому вы просто должны совершать ошибки. Сначала я ошибался раз в неделю, если вы так не поступаете, то никогда не станете самим собой. Я учился искусству ошибки, чтобы понять героя, который носился в воздухе. Люди любят наблюдать за теми, кто ошибается: они предпочитают тех, кто их может пережить. Делать ошибки и переживать их — это лучшее, что есть.

Так называемые мятежники не пользуются популярностью, потому что, ошибаясь, они преодолевают свои ошибки. Я думаю, публика идет на рок-концерт, чтобы получить информацию, а артист — это тот, у кого она есть. Не знаю, какая именно, но что-то по поводу того, как можно выжить. Я уверен, что рок-н-ролл с этим связан; и этот жизненный инстинкт пронизывает музыку, слова и все вокруг. (Март, 1976)

Возможно, я вообще вне рок-н-ролла. Возможно, я только пользовался им. Вот что я делаю. К рок-н-роллу я не имею никакого отношения. Я не прославляю его. Я только выражаю себя. Выражаю то, что бывает у меня в голове, или то, что делает меня прежде всего творческой личностью. Так случилось, что меня посадили на рок-н-ролльную диету. По-моему, это просто мой холст. Это на самом деле основа, как у живописца. Рок-н-ролл — это лишь материал, который выводит к самовыражению. (Июнь, 1973)

Дали — первый среди тех, кто движется. Он что-то пишет. Но большинство подошло бы к такому же результату путями, резко отличными от его путей.

Другое дело, Дали сказал как-то: все, что не следует за традицией, — это плагиат. Я понимаю это так: сначала надо изучить традиции, а потом отказаться от них. Когда они познаны. Мне кажется, что я всегда изучал рок аналитически. Небольшие островки его, которые интриговали меня.

Иногда мне хочется постоять на краю. И я не знаю, поражение это или выигрыш. Я чувствую, что точка зрения аутсайдера выигрышна. По крайней мере, она выигрывает не меньше, что принадлежит ангажированному человеку. Впрочем, я не знаю… время рассудит. И сейчас я совершенно не знаю, что такое традиция рок-н-ролла. (Июнь, 1973)

Рок-н-ролл действительно подстрелил меня позднее. Есть опасность превратиться в неподвижного, стерильного фашиста, который все время плетет сеть своей пропаганды. Она-то и диктует уровень мышления и ясности, выше которых уже не подняться. И тогда у вас не будет ни ма­лейшего шанса услышать по радио Бетховена. Вы будете должны слушать только О’Джейса. Я понимаю: диско-музыка — это великая вещь. И первая моя пластинка Fame была диско, но это эскапистский выход. Это болезнь. Рок-н-ролл тоже. Он захватывает и ломает вас. Он ведет к примитивному, в необходимости которого я не убежден. Рок всегда был дьявольской музыкой. И вы не убедите меня в обратном. (Февраль, 1976)

Единственное, что я могу сказать, так это то, что рок-н-ролл — задачка, ставящая в тупик. Мое заявление очень критично, если исключить его двусмысленность. Я думаю, что «рок-н-ролл — вокруг всех». Похоже, что я хотел немного показать, как это выглядит в стране, напоминающей безжалостную пластиковую игрушку. Вот о чем был предыдущий альбом. Кому нужно послушать кровавого художника, тот вспомнит другой альбом. Come on! (Август, 1975)

Я чувствую, что сделал для рок-н-ролла все, что мог. Я создал эпоху, отвечаю за это и являюсь единственным, кто остался в глубине. Было бы печально, если бы я действительно оказался в дерьме… (Март, 1976)

Предисловие и перевод: Лариса Мельникова

 

January 13, 2016

keywords: , , ,

printe-mailshare

advertisement