LOGIN

PEOPLE

Должно быть разномыслию

Для поющего профессора Псоя Короленко призванием стало наведение мостов между «высокой» и «массовой» культурой, стариной и современностью, священным и обыденным, взрослым и детским.

Себя он полушутя называет «учеником Эдит Пиаф», видимо, прежде всего имея в виду ее искренность, экстатичность, способность буквально «проживать» свои песни. Песни Псоя разнообразны — от необычных религиозных спиричуэлс, могущих включать в себя сленг и «политически некорректные» мотивы, до трагикомически-травестийной «переделки» старой песенки «Что будет, то будет», известной в исполнении Дорис Дей в фильме «Человек, который слишком много знал».

Короленко — необычный автор. Это, пожалуй, единственный крупный российский филолог, превратившийся в еще более крупного и именитого скомороха, в авангардного Петрушку с широкой русско-еврейской душой. При этом вопрос, жидовствует ли Псой или антисемитствует, не более уместен, чем вопрос о том, симпатизирует ли Пушкин больше Сальери или Моцарту.

Причисляете ли вы себя к российскому шоу-бизнесу? Концерты для вас — это самовыражение или еще и работа, способная приносить доход?

Я не связан с так называемым «большим шоу-бизнесом», но мои песни, независимо от этого, дают мне возможность выразить себя в культуре и остаться в ней. Конечно, это куда более серьезная заявка, чем просто заработать денег. Мои песни останутся в культуре. С другой стороны, они дают мне своего рода символический капитал, а это имеет и свое экономическое выражение — свободное время, много путешествий, интересные предложения здесь и заграницей. Для меня как-то стерта граница между работой, отдыхом и «самовыражением». Преподавание и перформанс — очень близкие в чем-то виды деятельности Все это профессиональная деятельность, за нее платят деньги; в то же время, я делаю это «в свое удовольствие».

Расскажите, чем вы занимаетесь помимо музыки?

По образованию я филолог, преподаватель литературы. В последнее время мне интересен феномен песни, современное искусство — это становится темами моих статей, лекций, спецкурсов. Но я не забрасываю и старую любимую тему, давшую мне мое сценическое имя, — пишу книгу о Владимире Короленко.

Вы поете на разных языках. Неужели знаете все эти языки? Возможно ли для вас записать песню, например, на китайском?

Некоторые «знаю» (хотя что такое «знать»; «знаем» ли мы родной язык?), а некоторые именно познаю в песне — это тоже способ войти в язык, в культуру. Песня с китайским вкраплением у меня уже есть.

В своих песнях вы часто балансируете, что называется, на грани. В песне «Побег», например, есть матерные слова, а в песне «Як у евреев» в весьма веселой форме ведется рассказ о религиозных праздниках. Всегда ли ваше творчество воспринимают так, как бы вы этого хотели, или есть случаи, когда люди «не врубаются»?

У меня нет и не может быть концепции, как все должны воспринимать мои песни. Каждый должен воспринимать их по-своему. Каждый слышит в них то, что обращено лично к нему. Для разных людей это разное. Я рад за тех, кто слышит в моих песнях какое-то светлое, гармонизирующее, а не агрессивное послание. А кто чувствует, что «не врубается», тот, значит, скоро «врубится».

Как Вы вообще относитесь к использованию мата в песнях?

Так же, как к использованию любых других слов, — со всей ответственностью. Каждое слово надо выбирать очень тщательно, надо брать именно те слова, которые ты в этом месте реально «слышишь». Это обязанность. Только тогда песня получится. Но тогда и мат в ней будет уже не «мат», а что-то совсем другое. Мат меня не интересует, у меня просто «в песнях бывают разные слова».

Лет 20 назад в Москве популярным было слово «стеб». Много толковых людей, ученых, размышляли о стебовой культуре и делали мудрые выводы. Лежат ли ваши изыскания в русле той самой «стебовой культуры»?

Нет, это полное преодоление всей идеи стеба. Никакого стеба в моем творчестве вообще нет. Единственное общее, в очень широком смысле, то, что в моих песнях присутствуют ирония и юмор. Но юмор и ирония вовсе не обязательно стеб. Я даже не хочу противопоставлять себя стебу и стебовой культуре, поскольку тогда в этом ощущалась бы какая-то зависимость. Я ценю, что стеб сделал в 1980-е годы в митьках, в хипях, в концептуализме московском. Это была лаборатория, в которой родилось новое сознание, Новая Серьезность. Какие-то приемы могут использоваться из «стеба», но уже для чего-то серьезного.

То есть ваше скоморошество на сто процентов серьезно?

Может быть, одним из ключевых слов здесь мог бы быть «Гуманизм».

Какой основной «месседж» несет Псой Галактионович Короленко?

«Держи ум твой во аде и не отчаивайся». Это припев в нашей с Катей Белоусовой песне и одновременно цитата из сочинений новоафонского старца Силуана. Копирайт здесь принадлежит Господу, поскольку преподобный Силуан услышал это в «тонком сне» непосредственно от Иисуса Христа.

Может ли постмодернист быть скоморохом?

Общее между постмодернистом и скоморохом — это неприятие любой тотальности, любого «центра», обыгрывание всего, playfulness, ирония, пародийность во имя того, что все относительно. Недаром все постмодернисты любят эпизод со скоморохом в фильме «Андрей Рублев» и всегда приводят этот пример. Я постмодернист только в том смысле, что живу в такую эпоху, когда этот стиль мысли и письма объективно на все влияет. Я не отвергаю наследия искусства постмодернизма и пользуюсь его приемами. Но с другими целями. Интересует меня не деконструкция, не отрицание глубины. Наоборот, я стремлюсь увидеть глубину и смысл в разных вещах. Это требует усилия, доверия, встречи, любви. Интересно другое — скоморох может и не быть постмодернистом. Об этом у Лескова есть хорошая, трогательная повесть-притча в его христианском сказочном цикле, который я очень люблю. Называется эта повесть «Скоморох Памфалон».

Вас утомляет социальная роль «поэта», «певца», «художника»?

Ну, смотря о чем идет речь. Если о каких-то стереотипах, то чего тут томить-то? Я же себя этим поэтом-певцом, который в кавычках, не чувствую. Это просто моя работа, дело жизни, это моя обязанность перед людьми, но это же и моя радость. Надеюсь, не будет слишком пафосно сказать, что это, наверно, просто мой крест.

Мешает ли вам тщеславие? И как вы с ним боретесь? Юродствуете?

Тщеславие вещь хитрая, это такое чувство, которого часто не замечаешь, оно маскируется. Кажется, что нет никакого тщеславия, а просто надо в рабочем порядке «погуглить» себя в блогах и тому подобное. Или это профессиональный «челлендж», желание быть востребованным и честная удовлетворенность, когда твои песни нужны. Иногда все это чистая правда, а иногда сюда подмешивается тщеславие, и ты не замечаешь, как оно подмешалось. Чтобы бороться с этой страстью, надо отслеживать, осознавать ее, собственно говоря, исповедовать, пусть в мирском значении этого слова.

На Руси всегда было много юродивых — и настоящих, и поддельных…

Фигура шута здесь была значительнее, чем на Западе. Западное христианство относится к письменной книжной традиции, к авторитетному тексту неконвенционально, то есть с учетом его условности и неабсолютности. Отсюда возможность пародий, карнавализации, юмористического отношения к святыням. А в восточном христианстве отношение к смеху более строгое и непосредственное. Смех? Все, это уже дьявол. Пародия? Все, «ничего святого». Но результат не в том, что у нас меньше смеются, а в том, что у нас фигура шутника становится значительнее. Он воспринимается не как сатирик, а как целый Сатир… Наша культура всегда в ожидании шутов. Чем запретнее смех, тем ценнее и привлекательнее образ шута.

Как искренне говорить или петь о Боге, чтобы твое слово не было воспринято как игра?

Игра — это не всегда плохо. Играют и дети. Детское чувство символа — то общее, что есть между игрой и почитанием икон. Важно, чтобы это была именно такая игра, в смысле детского начала, а не в смысле азарта, соревновательности или какой-то неправды, невсамделишности, понарошечности или несерьезности.

Расскажите нам, пожалуйста, о том, как и когда вы начали писать песни.

Все началось с детства. В детстве я был обделен хорошими песнями. У родителей не было дисков из-за границы. Я завидывал друзьям, которые имели магнитофон, у меня магнитофона не было. Потом мне купили мой первый магнитофон «Электроника-302» и появились первые кассеты, но к тому моменту я уже успел сам сочинить себе песни. Для того, что бы окружить себя ими. Это были, конечно, не совсем вменяемые песни, но это как-то зарядило мой мозг, и он сам стал выдавать уже вполне взрослый репертуар. Я не умею играть на фортепьяно в традиционном смысле слова. Я играю в пианиста, вхожу в его тело, по Станиславскому, имитирую фортепьянную игру. Но глубокие импровизаторы меня хвалят. Говорят мне: «Паша ты умеешь играть, но сугубо в своем стиле». Учить меня «нормально» играть, так же как и петь — это только портить. Мне пришлось изобрести свой собственный песенный формат. Мой формат — это сольное представление, состоящее из моих песен, и песен фольклорных в широком смысле, включая хиты поп-культуры — в формате римейка. Мое сценическое шоу — это римейк. Иногда я не пою, а просто ставлю музыку. Иногда использую видеоряд. Мне интересны джемовые, коллективные действия. Мне интересно наследие блюза, транса, шаманство электронной музыки. Так как я сам контролирую свой формат, то я открыт к любым новым влияниям. Мне интересно так же действие на грани музыки и других искусств.

Если вы песни начали сочинять в детстве, значит, до сих пор пользуетесь определенным набором индивидуальных ностальгических образов. Может, остались и детские песни, которые вы исполняете?

Да. Вот песня «Маша». Она есть на диске «Шлягер Века». Эту песню я сочинил в детстве. Мне тогда было семь лет. Я тогда влюбился в девочку одну — Катю Зиновенко. Я всегда ее имя называю, когда меня спрашивают. Потому, что мне интересно, кто она теперь? Может быть, она даже занимается искусством, или масс-медиа? Или предоставляет услуги провайдеров мобильной связи, или интернета.

Я, конечно, сейчас пытаюсь шутить о профессии человека вдохновившего меня в детстве на такую романтическую серенаду, в которой, неожиданно, появляется мотив Бога. Хотя я помню, что у меня было вполне атеистическое воспитание. И вот этот куртуазный миф, он ни в каком виде не транслировался. Ни трубадуры, ни бродячие менестрели, поющие гимны прекрасной даме, ни рыцари-крестоносцы — эти образы были совершенно не актуальны в моем детстве. Еще интересно, что имя Катя я заменил Машей. Собственно имя Маша — в куртуазном и религиозном контексте в комментариях не нуждается. И все ведь это как-то бессознательно было и как-то пришло само. Я был совершеннейшим ребенком. Так, что эта песня, мне кажется, — это хороший пример.

А какие у вас, как у автора песен, отношения с Богом? И почему ваш первый альбом называется «Песня про Бога»?

В моих песнях есть такой смысловой вектор, который устремлен к Абсолюту. К ультимативному смыслу. К Абсолютному Другому. К Единому, можно и так сказать. Эти песни заряжены какой-то, может быть, даже тоской по Абсолюту. У меня недавно был один разговор с моим близким другом. И в этом разговоре получилось, что «богооставленность» и «богоприсутствие» — это почти одно и то же. Потому, что, как правило, мы в нашей жизни познаем Бога через фигуру его отсутствия. Это, конечно, не всегда так. Но, я всегда говорю, что и моих ранних песнях 90-х гг. есть своя негативная диалектика. Когда мне говорят, что мои старые песни, так сказать «менее духовны», более игровые, веселые, — я всегда призываю к этой диалектике. Не надо разделять. Это все история одной души — моей. Все средства хороши, когда что-то хочет, что бы о нем сказали, когда что-то важное хочет быть названным.

В отличие от многих публичных людей, вы никогда не скрывали свои еврейские корни…

Еврейство для меня не только мои собственные корни, но и своего рода метафора любого пограничья культур, космополитизма, разнообразия, открытости, чуда встречи, узнавания.

Павел, культурологический аспект вашего творчества отсылает нас не только к эпохам прошлым, но и к современности. Как это у вас получается?

Я полагаю, что цитаты в моих песнях появляются не столько ради культурологической рефлексии, как могло бы быть в типично постмодернистском тексте, а скорее в качестве спонтанной отзывчивости на получаемую информацию. Я описываю мир в своих песнях примерно так же, как художник описывает природу. Мы живем в информационном обществе, и цитаты так же окружают нас как явления природы. Я вижу их и просто описываю как акын — что вижу, о том и пою. Культурологическая рефлексия, конечно, присутствует, но она скорее вторичный продукт, а в общем и целом у меня это идет скорее от сердца. Дело тут не в культурологи.

А вы смотрели чудеснейший фильм «Борат»?

Конечно! Этот фильм замечателен не только тем, что в нем еврей смеется в данном случае не над другими евреями, или там над казахами, все же понимают, что Казахстан в фильме не настоящий, а вот Америка настоящая, а над такими чисто западными американскими реднеками. Но, дело даже не в этом. Вся фишка в том, что в случае с персонажем Боратом мы имеем дело с совершенно новым поколением «стенд-апа», потому, что если верить в то, что Борат не настоящий, а все вокруг него настоящие — вот тогда это трендец!

Вы пишите сейчас литературную критику?

Пишу. Одно время я работал в «Огоньке» редактором отдела культуры и сам писал научпоп-материалы и, одновременно пытался столкнуть между собой различные тренды противоположных авторов. Одна из наших бед — это стереотипное, хроническое деление на кластеры, рубрики и категории. Границы лучше не проводить, а понимать, что бы потом интегрировать. Мы должны быть различны, но не «Спартак — мясо», «ЦСКА — кони», а различны в своем единстве и нормальной полифонии. Нельзя вестись на формальный кластер. Я по-прежнему верю в эту благостную утопию. «Должно быть разномыслию» — говорил Апостол Павел.

Демьян Дарида, Пелагея Кристева

Иллюстрация: Прокопыч

February 10, 2012

keywords: , ,

printe-mailshare

advertisement