LOGIN

LIFE

Русский тоталитаризм. Свобода здесь и сейчас

В своей новой книге «Русский тоталитаризм» Дмитрий Шушарин без характерных для либеральных кругов клише и банальностей описывает новую российскую тоталитарную модель, которая оказывает все большее влияние на окружающий мир.

Борис Локшин:  «Дмитрий Шушарин — единственный человек, сумевший с абсолютной точностью предсказать совершенно невообразимые события последних десяти лет. Причем каждое следующее его предсказание казалось мне бредом сумасшедшего. Этот человек доказал мне, что никаких «черных лебедей» не бывает. Все закономерно и предсказуемо. Мне кажется, что эта книга, как бы вы ни относились лично к автору, это обязательное чтение для всякого, кто хочет честно разобраться в том, что с нами сейчас происходит. И с самим собой, кстати, тоже».

Ирина Павлова: «Будет ли прочитана эта книга? В России, где у противников режима в чести те авторы, которые годами убаюкивают своих читателей тщетными надеждами на агонию режима и на то, что режим скоро рухнет? Или те, кто не устаёт уверять читателей, что всё дело только во Владимире Путине? Уйдёт Путин, придёт условный Навальный и всё изменится магическим образом. И, наконец, обратят ли внимание на книгу западные читатели, которые тоже ориентированы на то, что всё зло современной России персонифицировано в одном человеке, и, более того, воспитаны на неприятии самой концепции тоталитаризма, не желая применять её даже к истории сталинской России, не говоря уже о путинской?»

Дмитрий Шушарин родился в Москве, в 1960 году. Автор книги «Две реформации. Очерки по истории Германии и России» и четырех стихотворных сборников, выходивших в России и США. С любезного разрешения автора мы начинаем публиковать фрагменты важнейшего для понимания современной России и будущего мира труда «Русский тоталитаризм. Свобода здесь и сейчас». Электронную и бумажную версии книги можно заказать здесь.

 

Дмитрий Шушарин: Русский тоталитаризм рассматривается в книге как общественно-политическое устройство, впервые возникшее в России в 1917 и имевшее важнейший демонстрационный эффект для других стран иудео-христианской цивилизации. Основное внимание уделено последним пятнадцати годам истории России, когда в стране складывается новая тоталитарная модель, оказывающая все большее влияние на окружающий мир. В книге делается вывод о тоталитарном континуитете с 1917 года до наших дней. События восьмидесятых-девяностых годов прошлого века рассматриваются как модернизация тоталитарного устройства.

Центральным элементом русского тоталитаризма называется русская идентичность, основанная на противостоянии всему миру и постоянном имперском расширении. Она обрекает Россию на циклический, а не линейный ход истории с циклическим обновлением русской социальной модели без ее сущностных изменений для адаптации к внешним условиям. В ходе одного из таких адаптационных циклов и возник русский тоталитаризм, который может иметь любое идеологическое оформление.

Ключевым элементом русской модели является не насилие, а тоталитарный консенсус, включенность в систему даже внешне враждебных ей элементов. В нынешней России нет общественной силы, которая была бы носителем демократических принципов и ценностей. Здесь идет исключительно внутривидовая, внутрисистемная борьба за власть и за статусы, даруемые властью. Подробно рассматривают последние пятнадцать лет налаживания нового тоталитарного механизма.

Выводы неутешительны. Русский тоталитаризм находится в стадии становления и роста, адекватного понимания этого процесса в мире нет, как нет и способности к сопротивлению русской экспансии. Реальной является угроза ядерного шантажа со стороны России, имеющего все шансы на успех. За последние пятнадцать лет в стране складывается новая социальная структура, новая система ценностей и новая общественная солидарность, делающие тоталитарное устройство неуязвимым как во внутренней, так и во внешней политике. Русская угроза приобрела новое качество и новый масштаб, а мир продолжает действовать по инерции, не отдавая себе отчета в этих качественных изменениях.

Глава VI. Ненависть

Непрерывность империи

События восьмидесятых-девяностых годов прошлого века, выглядевшие как коренные перемены, обернулись очередным обновлением старой модели. Обновлением этим Россия обязана развитием страны в годы брежневского правления. В те восемнадцать лет покоя, именуемого застоем, прекратилась постоянная ротация людей на разных уровнях номенклатуры. Этого оказалось достаточно для формирования национально-ориентированной элиты в союзных республиках и мирного развития там нациогенеза, становления новой национальной идентичности. Прекращение существования Советского Союза было вызвано объективными причинами, среди которых важнейшая – рост национального самосознания народов, входивших в состав СССР.

Академик Юлиан Бромлей, создатель теории этноса, противостоявшей далеким от научной корректности построениям Льва Гумилева, писал об этом так:

«В наше время повсеместно наблюдается рост этнического, национального самосознания. Это явление – одна из непременных сторон этнического парадокса современности. Другую его сторону составляет неуклонная интернационализация культуры всех народов мира. Соответственно все более ослабевают у них объективированные формы существования этнической специфики. В этих условиях, казалось бы, и субъективное ее выражение должно ослабевать. Однако, сколь это ни парадоксально, этническое самосознание, как только что отмечалось, повсеместно усиливается.

Одна из общих причин этого — развитие в условиях НТР средств массовой информации. Они стимулируют как внутриэтническую интеграцию, так и межэтническую дифференциацию, с одной стороны, как бы сокращая расстояния, усиливая контакты между однотипными этнофорами, с другой стороны — делая все более ощутимыми межэтнические различия. А такие различия в силу неравномерности развития народов не остаются неизменными»[1].

Этнический парадокс современности – это рост национального самосознания в условиях информационного общества и медиа-революции, унификации бытовой культуры, прежде всего, стандартов потребления, доминирования массовой культуры. И потому дезинтеграционные процессы в бывшем СССР представляются закономерным следствием того взрывообразного роста медиа и их значения, что произошел во время перестройки; предыдущего развития национально-ориентированных элит и достижения ими консенсуса с наиболее активной частью их обществ.

Среди событий, покончивших с советским вариантом тоталитаризма, было три главных, три решающих. Это победа над ГКЧП, ликвидация Советского Союза и реформы Гайдара. Из этих трех ключевым было, конечно, Беловежье. Свершилось то, что до того казалось невозможным и невероятным, без чего была бы сведена на нет августовская победа над путчистами и не смогли бы начаться гайдаровские реформы.

Русская матрица – вся совокупность вековых стереотипов – восстала против этого. Клише «развал СССР», «гибель страны» обесценили пафос государственного строительства в России и сформировали высокомерное отношение к подобным процессам в других странах. Слова Владимира Путина, назвавшего ликвидацию СССР «величайшей геополитической катастрофой прошлого века»[2], свидетельствовали о его приверженности мифологемам русской матрицы. Такая трактовка главной политической заслуги Бориса Ельцина и его окружения, а также лидеров других бывших союзных республик, сумевших избежать распада Советского Союза по югославскому сценарию, лежит в основе самоидентификации нынешней политической элиты и населения России, интегрирует их, формирует целостность власти и социума.

Термин «постсоветское пространство» бытует давно. Он многозначен, а порой вызывает возражения. Крайняя точка зрения была представлена Дэвидом Милибэндом  в бытность его министром иностранных дел Великобритании:

«По-моему, русские хотят использовать концепцию, так называемого «постсоветского пространства», не понимая, что граничащие с Россией бывшие республики СССР — это независимые страны с суверенными границами. Я считаю это неприемлемым. Украина, Грузия и другие — это не «постсоветское пространство». Это — независимые суверенные страны, обладающие собственным правом территориальной целостности[3]

Распад Советского Союза начался до перестройки, а его восстановление – до распада. Вопреки распространенному мнению о первенстве стран Балтии в борьбе за национальный суверенитет, борьба эта началась в 1986 году в Алма-Ате, когда первым секретарем компартии Казахстана сделали русского – Геннадия Колбина. С подавления протестов в Казахстане и начались попытки восстановления СССР еще до его распада.

Один из парадоксов перестройки, который трудно объяснить ее современникам, в том, что герои обновления и кумиры прогрессивной общественности – следователи Гдлян и Иванов, раскручивавшие «узбекское дело», – были для жителей Узбекистана такой же враждебной силой, как для литовцев десантники, штурмовавшие в Вильнюсе телевизионную башню. В позднесоветский период установился консенсус элит, нарушение которого даже под лозунгами борьбы с коррупцией и произволом, не было воспринято в Казахстане и Узбекистане как благое дело. Напротив, это стало покушением на национальную самобытность, рассматривалось как русификация.

Теперь уже ясно, что коренной ошибкой русских демократов на Первом съезде народных депутатов стал недостаток внимания к делегациям стран Балтии и Украины. Их деятельность была главной. Это было реальное сопротивление русскому тоталитаризму, а не попытка его исправить, перестроить, приспособиться к нему, интегрироваться в правящую элиту. Точно так же после Октябрьского переворота главным было национальное возрождение – короткое и яркое – народов империи, а не распри большевиков с другими партиями, а затем с белыми.

Русские ни за что не боролись: власть начала перестройку, власть и отыграла обратно. Власть дала, власть и взяла. Разве кто-нибудь чего-нибудь требовал от Горбачева? Нет, все обалдели от неожиданности, никто ничего не ждал. И касается это не только русских. Бархатные революции проходили в бархатных условиях. Все они начались и удались только потому, что стало ясно: русские войска останутся в казармах. Без уверенности в этом никто бы не пошел крушить Берлинскую стену. Так что у нынешних властителей России есть все основания полагать, что они имеют право поступить с русскими, как им угодно. И с суверенитетом народов на постсоветском и постсоциалистическом пространстве тоже. Да и не революции это были, а возвращение в историю, к нормальному национальному развитию. Просто русские перестали этому препятствовать. Вот и все.

Одна из вечных тем – причины и обстоятельства бархатных революций и прочих перемен. В умах господствуют клише о героях-диссидентах, расшатывавших устои, о “Солидарности” и прочем, прочем, прочем. Слабое место всех этих рассуждений – невозможность обнаружить реальные связи между вольнолюбцами и переменами. А все потому, что в Центральной Европе был танковый социализм. И вот когда русские танки на улицах не появились, как появлялись до того, тогда коллаборационистские режимы и кончились.

Так что заслуги оппозиции в центральноевропейских странах такие же, как у части номенклатуры, – они смогли участвовать во власти, которую им отдала Москва. А вот заслуги в ослаблении режима у них нет  по той же причине – он был оккупационным. Нет подобной заслуги и у советских диссидентов. Но они и власть взять не смогли. Новая элита хоть и была смешанного состава, к демократии относилась политтехнологически – исключительно как к инструменту. Нужен – используем, а можем обойтись, так и пусть валяется.

Нынешнее ничтожное положение так называемой оппозиции в России – результат ее исторического развития. Придется признать, что Андрей Сахаров всю жизнь, что бы он ни делал, служил укреплению тоталитарного строя. Сначала он его вооружил кузькиной матерью, потом немало способствовал его модернизации. И теперь тот стал еще опаснее, эффективнее и циничнее. Правозащитники, диссиденты разного толка, даже сам Сахаров – все они были орудиями в руках той части тоталитарной элиты, которая проводила очередную модернизацию тоталитаризма. Очень быстро вся эта демшиза, как называли ее новые хозяева жизни, оказалась не нужна, и ее выбросили. Это произошло в начале девяностых, когда начали формироваться национальные государства, в которых носители демократических ценностей позиционировались совсем не так, как охвостье диссидентов в России.

Да и что такое диссидент именно в этой стране? К их числу относили людей самых разных взглядов – от крайне левых до крайне правых. Но дело даже не в этом. В отличие от других стран, входивших в СССР и в советский блок, в России не было ясных представлений о национальном развитии вне имперской парадигмы.

В странах Центральной Европы произошло другое. Выяснилось, что в национальной элите могут уживаться и диссиденты, и бывшая номенклатура, а также эксперты, номенклатуру обслуживающие, лишь бы они были национально ориентированы, не связывали будущее своих стран с Россией. Те и другие оказались деееспособны. Главное было – убрать русский фактор. А он сам убрался, чтобы перегруппироваться и начать реакцию против национального возрождения в СССР. Вслед за бархатными революциями начался короткий, но кровавый период укрепления Советского Союза. Его тоже не уберегли. Внешней силой по отношению к русским и России выступили союзные республики, решающим стал украинский референдум.

После этого русские тут же начали восстанавливать империю. Просто не всегда эта задача была приоритетной. Сейчас она связана, прежде всего, с внутренней эволюцией режима, в котором вслед за консолидацией элит и концентрацией власти стали необходимы консолидация населения и изоляция страны.

События в Украине – ultima ratio, последний довод в пользу того, о чем я пишу уже много лет: везде, кроме России, советский режим был оккупационным, навязанной русской моделью. Различия лишь во времени и способе доставки. Где-то он был танковым, где-то еще буденовским. Русские убивали себя сами, все могут иметь к ним претензии, все народы, кроме них самих. Это и был тоталитарный консенсус масс и элит, набранных из тех же масс. Жертвы среди русских – соучастники преступления, гибель массы – результат восстания масс. У русских гибла и гибнет самоуничтожающаяся масса. у других народов – люди, уничтожаемые русским порядком, навязанным им силой.

И именно потому, что происшедшее – гибель безликой массы, оно так и не стало трагедией. Масса не может быть героем, масса не может быть хором, который, по словам Бродского, гибнет вместо  героя в настоящей трагедии. Вот этого никто не сказал, не признал и не осознал, поэтому и пошли по кругу.

Андрей Сахаров, как и Михаил Горбачев, принадлежал эпохе, ушедшей на рубеже восьмидесятых-девяностых годов. В ней было место рассуждениям о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе, но совершенно не учитывалась такая неожиданность, как национальный подъем в республиках СССР. Подъем, сопровождавшийся погромами и межнациональными войнами, которое союзное руководство рассматривало как политический инструмент. Ни для кого не секрет, что войска в Баку вводились не для того, чтобы остановить убийства армян, а потому что возникла угроза свержения советской власти в Азербайджане.

Баку, 20 января 1990

И не стоит забывать, что деятельность Анатолия Лукьянова, создавшего депутатскую группу «Союз», в которую вошли представители национальных автономий, немало способствовала сепаратизму в Абхазии и Южной Осетии. До августа 1991 года Горбачев пытался отстоять Союз, перемежая силовые действия с подготовкой нового союзного договора, предусмотренного и проектом «Конституции Союза Советских республик Европы и Азии» – документа из 45 пунктов, написанного Сахаровым[4]. Но это был тупик. Благие пожелания, изложенные в этом проекте, как и все призывы Горбачева, не могли остановить замороженные после Октябрьского переворота 1917 года и образования СССР в 1922-м процессы национального самоопределения. Верховный совет РСФСР ратифицировал Беловежские соглашения не потому, что осознавал их историческое значение, а потому что понимал: руки коротки властвовать и хапать в бывшем всесоюзном масштабе.

Надо признать другое – то, на что мало обращают внимание историки и политологи, но что имело роковое значение для дальнейшего существования России и несостоявшейся русской нации. Агрессивная политика в отношении Грузии и Молдавии, поддержка тамошних сепаратистов, непризнание суверенитета бывших союзных республик – все это было уже в 1992 году. Весной 1993-го Таджикистан делегировал пограничным войскам России полномочия по охране границ с Афганистаном и Китаем. Сделали это люди, пришедшие к власти в Душанбе благодаря русской военной помощи.

В феврале 1993 года «Газпром» на сутки приостановил подачу газа на Украину, что было предвестником путинских газовых войн спустя десять лет. С 1992 года Москва уделяла повышенное внимание Крыму как очагу сепаратизма.

Ельцин и его окружение совершили исторический подвиг, ликвидировав СССР, но они не предложили никакой новой концепции развития России и русских в новом государстве. Они вообще не уделяли этому внимания. То же самое можно сказать не о политической, а об интеллектуальной элите. В результате политика по отношению к бывшим союзным республикам стала диктоваться не национальными интересами России, которые так и не были определены, а притязаниями различных бизнес-групп при явном доминировании силовых ведомств.

Однако такое объяснение – по принципу «кому выгодно» – поверхностно и ситуативно. Выбор стратегии на постсоветском пространстве объяснялся тем, что никто в России не стремился к построению полноценного демократического государства. Требовался некий объект для приватизации. Именно поэтому самым парадоксальным образом союзниками формирующегося российского государства стали не строители новых государств, а предводители криминальных сепаратистских образований. Казалось бы, Грузия с ее многовековым государственным опытом должна была стать союзником России, переосмысливающей собственное государственное наследие. Вместо этого по умолчанию Грузия была сразу зачислена во враги.

Вся политическая элита России была настроена антигосударственно, антиинституционально, то есть была сторонником тоталитарного развития, как бы она себя ни позиционировала. Сейчас стал очевиден коренной порок той части русской элиты, которая правящей не является. Она возникла исключительно благодаря перестройке и могла существовать только во власти и при власти. Когда она потеряла благосклонность Горбачева, то перешла под покровительство новой власти, набиравшей силу в РСФСР. И это принципиально отличает ее от политически активной части общества во всех бывших союзных республиках, где выбор в пользу национального развития, даже если он поддерживался частью тогдашней номенклатуры, всегда означал конфронтацию с Кремлем. Увы, не только как с центром союзной власти, но и позже как с центром власти России, которую тоже никак не назвать «новой».

Могли бы жить нормально, мирно, ни с кем не ссорясь, если бы интеллигенты в 1992 году не проклинали Гайдара, а требовали бы прекратить приднестровскую авантюру. А позже – остановить военных в Абхазии, где те растили Басаева, чтобы было потом с кем воевать им самим. Если бы не вздыхали по СССР, разобщавшему народы так же, как коммуналки разобщали людей. Много этих «если бы», и не услышат интеллигенты их никогда.

Михаил Горбачев, как и Александр II, своей деятельностью доказал, что в имперских рамках никакие модернизационные реформы невозможны. Горбачев так и не понял, что наиглавнейшая проблема Советского Союза – национальная. Что сохранение его невозможно по причине очень простой: при малейшем ослаблении политической унификации произойдет государственное оформление национальной идентичности народов, его населяющих. Вот об этом никто не вспоминает и не пишет.

Как и о том, что при Горбачеве военные действия в Афганистане велись дольше, чем при его предшественниках, и велись весьма масштабно. Неудобно также вспоминать о применении им силы в Тбилиси, Вильнюсе, Риге, Баку. И в этом есть циничная историческая справедливость: попытки силой удержать нации, возвращавшие себе государственность, отнятую русскими в начале двадцатых годов, оказались неудачными. А потому и память о них периферийна, маргинальна.Но совсем иное дело – судьба реформ Александра II. Сейчас о них говорят и пишут с либеральным придыханием, не задумываясь об их непоследовательности, породившей русский терроризм и те противоречия, которые привели к крушению империи. И не принято вспоминать о национальной политике царя.

Между тем наиболее проницательные современники усматривали именно в ней корень всех бед. Вот мнение Петра Кропоткина о подавлении польского восстания:

«Для России последствия были одинаково бедственны. Польская революция положила конец всем реформам. Правда, в 1864 и 1866 годах ввели земскую и судебную реформы, но они были готовы еще в 1862 году. Кроме того, в последний момент Александр II отдал предпочтение плану земской реформы, выработанному не Николаем Милютиным, а реакционною партией Валуева по австро-немецким образцам. Затем, немедленно после обнародования обеих реформ, значение их сократили, а в некоторых случаях даже уничтожили при помощи многочисленных «временных правил». Хуже всего было то, что само общественное мнение сразу повернуло на путь реакции. Героем дня стал Катков, парадировавший теперь как русский «патриот» и увлекавший за собою значительную часть петербургского и московского общества. Он немедленно помещал в разряд «изменников» всех тех, кто еще дерзал говорить в реформах[5]

Но если о польских событиях нынешние либералы еще вспоминают, то кавказские деяния русской монархии ограничиваются для них именами Николая I и Ермолова. И в сегодняшней России не знают и не понимают, о каком таком геноциде черкесов идет порой речь. Между тем, действия Александра II и графа Евдокимова, организовавшего депортацию народов Западного Кавказа, превратившуюся в геноцид, предвосхитили и сталинские переселения, и – это надо признать – резню армян в Османской империи[6].Подавление польского восстания удалось, геноцид западно-кавказских народов удался, русско-турецкая война была выиграна, но позиций России на Балканах и в Европе не усилила. И дело не в кознях европейских держав. О бесперспективности русской политики по отношению к южным славянам Бисмарк сказал так:

«Россия – слишком тяжеловесна, чтобы легко отзываться на каждое проявление политического инстинкта. Продолжали освобождать,  –  и с румынами, сербами и болгарами повторялось то же, что и с греками. Все эти племена охотно принимали русскую помощь для освобождения от турок; однако, став свободными, они не проявляли никакой склонности принять царя в качестве преемника султана[7]

Ни одна внутренняя реформа не была доведена до конца, с терроризмом государство не справилось. Только военно-карательные акции удались Александру II. Там, где требовались профессиональные действия иного характера – административные, хозяйственные, дипломатические, полицейские – все шло ни шатко ни валко. По-другому и не могло быть при таких политических приоритетах.

Ничего нового по сравнению с Россией царской, советской, горбачевской, ельцинской Путин не придумал. Сразу же после Беловежья началось вмешательство Москвы в Абхазии, Приднестровье, Таджикистане, и везде было все – от идейного имперства до бизнеса на самых разных уровнях. Все это – одна большая война, органичное состояние России. И везде она достигла своих целей: прервано свободное развитие Грузии, Азербайджан и Армения не перестают терзать друг друга, начато расчленение и постепенное разрушение Украины, Молдавия потеряла Приднестровье, на территории самой России народы Кавказа находятся в состоянии постоянной войны. И все это с позволения цивилизованного мира.

Для многих в России нынешнее телевизионное остервенение стало неожиданностью даже на фоне шедшей до того пропаганды. Недоумение вызывает и вторжение в Украину. У тех, разумеется, кто его видит и не боится признать. И это совпадает с тем, что до сих пор самые просвещенные люди не находят объяснение советскому вторжению в Афганистан. Как же так – на пустом месте, ни с того ни с сего.

О нападении Советского Союза на Афганистан, подлом убийстве Амина вместе с его маленьким сыном и прочих подвигах сказано много. Но никто не задумался над тем, почему вторжение произошло через четыре с небольшим года после абсолютной победы СССР – подписания Хельсинкского акта, утверждавшего послевоенные границы и раздел Европы.

То был триумф не советской дипломатии, не советской внешней политики, а советского видения мира. При подписании акта алфавит свел в один телевизионный кадр Брежнева и Тито. Два старых грузных человека выглядели победителями – весь мир признал законность их власти в мировой сверхдержаве и в сверхдержаве региональной, утвердил нерушимость границ их владений.

Не прошло и года, как в Москве возникла Хельсинкская группа. Одна из ее основательниц, Людмила Алексеева говорит об этом так:

«Но в этой бочке меда, подаренной Западом Советскому Союзу, была ложка дегтя – гуманитарные статьи Хельсинкских соглашений, в которых перечислены основные права человека. Ложка дегтя вроде совсем небольшая. В длиннющем тексте Заключительного акта гуманитарные статьи были мало заметны, тем более что стояли они почти в самом конце документа – на десятом месте. Но так сложились обстоятельства, что именно гуманитарные статьи Хельсинкских соглашений со временем выдвинулись на передний план, стали сердцевиной хельсинкского процесса, его смыслом[8]

Да, нерушимость границ, превосходно. Две Германии, пусть. Но при этом Хельсинкский акт утверждал еще и ценностное единство Европы. В СССР и странах танкового социализма это считалось чем-то несущественным, этакой данью условностям, ритуальной частью документа.

И в семьдесят пятом было понятно, что фактически Хельсинкский акт закрепляет не единство Европы, а ее раздел. Неужели напугали правозащитники, полагавшие, что нерушимость границ должная сопровождаться и соблюдением «третьей корзины»  соблюдением прав человека в СССР и странах танкового социализма? Думаю, нет. Причины были глубже. Хельсинкский акт устранял причины для дальнейшего противостояния. Сотворившие разрядку вожди, действовавшие вроде бы в интересах Советского Союза, получившего шанс на конвергенцию с цивилизованным миром, не были в состоянии управлять страной в новых условиях. И приняли абсолютно разумное для сохранения их власти решение – начали новый этап международной конфронтации. Разумное, потому что через пять с небольшим лет выяснилось, что малейшее ослабление противостояния разрушительно для советской империи.

При этом война в Афганистане долгое время оставалась под запретом в советских СМИ. Агитпроп обыгрывал конфронтацию со всем миром, прежде всего, с США. И ситуация в стране пришла к тому же консенсусу, что и сейчас. Русские получили подтверждение своей державности и равенства с великими государствами, согласившись на жертвы в войне и на усиливающиеся экономические проблемы, очевидно ведшие к нищете и голоду. Вот это и есть рациональное обоснование русского имперства, главным содержанием которого после второй мировой войны был антиамериканизм. Ядром русского самосознания уже несколько десятилетий является желание быть американцем. Это ненависть несостоявшегося двойника.

Нынешний антиамериканизм хуже советского. В совке агитпроп находил что-то светлое в американцах-фронтовиках, в прогрессивных журналистах. Обличались “владыки без масок”, но славились рабочие, борцы за мир и прочие левые и просто бузотеры пока те не начинали ругать Советский Союз, как Мохаммед Али. Сейчас же антиамериканизм распространяется на всю нацию, на весь ее образ жизни, на все американские институты и американскую историю.

Долгое время Америка и отношение к ней были, да и остаются, основой русской идентичности. Настоящий американоцентризм начался с призыва Хрущева догнать и перегнать. И, кстати, с хрущевских времен началась, собственно, настоящая гонка вооружений. Изменилось, конечно, многое, но главное осталось. Осталось желание быть американцем у российской политической элиты. Все разрядки и новые мышления были маниловщиной. Как было бы хорошо: советская номенклатура интегрировалась бы с западной политической элитой, ничего не меняя во внутриполитическом устройстве страны. Этакое ограниченно открытое общество.

И это еще один кремлевский парадокс. Стремление к такой интеграции было и до сих пор остается важнейшим побудительным мотивом действий русской власти. Но это интеграция на ее условиях, одно из которых – изоляция населения от внешнего мира. Контакты должны стать такой же привилегией, как уже существующее право на коррупцию, ограниченное классическим «не по чину берешь».

Внутри страны все это стало частью имперского общественного договора, нового национального консенсуса. Осталось уломать остальной мир. Раньше это удавалось. Весьма вероятно, что впереди вторая Ялта и второй Хельсинкский акт – признание Кремля гегемоном и гарантом стабильности в Восточной Европе. Одного запад тогда не учел: агрессия и экспансия России порождены, в первую очередь, потребностями внутреннего управления. От этого просчета живущим здесь легче не было. И сейчас не будет.

Многим приходится объяснять, почему 5 марта 1946 года в Фултонской речи Черчилль сказал:

Турция и Персия глубоко обеспокоены и озабочены по поводу претензий, которые к ним предъявляются, и того давления, которому они подвергаются со стороны правительства Москвы[9]

Турции Кремль предъявил территориальные претензии, что было совершеннейшей подлостью после того, как она осталась нейтральной во второй мировой войне, несмотря на давление Германии. А вот из Ирана, совместно оккупированного СССР и Великобританией, Сталин не захотел уходить.

На территории Ирана были созданы две марионеточных “республики”, на которые очень похожи Луганда и Донбабве – Демократическая республика Азербайджан и Мехабадская (курдская) республика. Все было. И военные действия при поддержке советской армии, и формирование органов власти, и репрессии против противников сепаратистов, проводившиеся инструкторами с Лубянки, и бурная активность главы советского Азербайджана Багирова, который очень хотел стать отцом азербайджанского народа по обе стороны границы, а там – чем черт не шутит. Кончилось все решительными требованиями США и Великобритании убираться из Ирана.

С этого, собственно, и началась холодная война. Но ведь еще в 1920-1921 годах на территории Персии существовала Гилянская Советская Социалистическая Республика, именовавшаяся также и Персидской. К этому активному мероприятию приложил руку легендарный Яков Блюмкин, который отметился и на Ближнем Востоке, и в Монголии, и в Риге, и с Рерихом пытался проникнуть в Тибет. Что же до Афганистана, то брежневское политбюро всего лишь отметило пятидесятилетие первого вторжения в эту страну – в 1929 году, когда Виталий Примаков и будущий герой обороны Одессы Иван Петров безуспешно пытались вернуть во власть Амануллу-хана. Было и второе – в 1930-м. Позже, во второй половине тридцатых годов, было вторжение в Синьцзян.

Да и в Европе, при разделе Польши и захвате стран Балтии, использовалась та же технология, не сработавшая при нападении на Финляндию и усовершенствованная после войны в странах танкового социализма. То были первые попытки начать третью мировую, очаги которой потом переместились в Китай (где Сталин предал гоминьдан и поддержал Мао) и Корею. А также в Грецию. Напасть на Югославию СССР не решился.

С 1992 года все те же методы наблюдаются на постсоветском пространстве. И только на основании этого можно сделать вывод о континуитете русского тоталитаризма с 1917 года. Его непрерывное существование включает и десятилетний период обновления и модернизации не страны, не общества, не государства, а всего тоталитарного устройства, его капитальный ремонт.

[1] Бромлей Ю.В. Человек в этнической (национальной) системе. «Вопросы философии», 1988, №7.

[2] regnum.ru

[3] news.bbc.co.uk

[4] yabloko.ru

[5] spb-anarchists.anho.org

[6] magazines.russ.ru

[7] ruslit.net

[8] » demos-center.ru

[9] sociodinamika.com

Антисемитизм XX века

Во всемирной истории ненависти особое место занимает антисемитизм нацизма, отличавшийся от предшествовавшей ему бытовой юдофобии. Без понимания особой природы этой составляющей нацизма невозможно понять природу тоталитаризма не в одной только Германии.

В 1995 году появились архивные публикации, представившие культовую фигуру русской интеллигенции, советского историка философии Алексея Лосева теоретиком антисемитизма. Возмущенные интеллигенты ответили: это что же такое, братья и сестры, теперь, выходит, и Пушкин с Гоголем должны быть вынесены из пантеона русского? И вообще, если покопаться, то у каждого русского классика можно найти нечто юдофобское. Равно как и антипольское и много иных «анти».

Ловко, но не по существу. Хотя и стимулирует мыслительный процесс, направленный на преодоление линейной логики оппонента. Заставляет задуматься: а почему совершенно неполиткорректные классики не характеризуются своими высказываниями и взглядами, а вот иные культовые фигуры вызывают резкое отторжение?

Первое объяснение: проблема именно в их культовости. Мол, как же так, светочи мысли, а писали порой нечто людоедское. Но это объяснение поверхностное и беспредметное. Адекватное толкование — в самом поводе разговора, в природе антисемитизма у разных людей, живших почти в одно и то же время, но оказавшихся в разных эпохах. Применительно к описываемому случаю таковы, например, Алексей Суворин и Василий Розанов. Первый — обычный бытовой антисемит, а второй — совсем другое.

Один — из девятнадцатого столетия, привычного к черте оседлости, но содрогавшегося от погромов, а второй — из века двадцатого, где геноцид станет нормой жизни. Один поддерживал антидрейфусаров потому, наверное, что считал евреев опасными, ненадежными людьми, которых нельзя подпускать к государственной службе. А второй подводил богословскую базу под кровавый навет, чему не был чужд и отец Павел Флоренский.

Так называемый исторический взгляд всегда антиисторичен, ежели понимать под историей некую фантастическую «объективность». Когда речь идет не об истории современности, а о событиях и людях, отстоящих от нас хотя бы на одно поколение, то мы читаем книгу, начиная с финала. Мы уже знаем, что Розанов умрет от голода в Сергиевом Посаде, отец Павел Флоренский будет расстрелян, а венский мальчик Ади Шикльгрубер покончит с собой в бункере. И ничего общего между ними мы найти не можем, проецируя свое знание последующего, «будущего в прошлом» на прошлое, бывшее прежде. Но ведь оно было.

Так вот, разница между бытовым и умственным антисемитизмом, между Сувориным и Розановым с Флоренским в том, что Розанов и Флоренский принадлежали уже эпохе Холокоста. Не больше и не меньше. То есть настоящему, а не календарному двадцатому веку, который отличался уникальными противоречиями. Именно в этом столетии мир обрел единство, но ценой двух мировых войн; геноцид стал обыденным явлением, но появилось понятие политкорректности

Да и вообще: было ли что в этом столетии нечто более существенное, более острое, более трагичное, нежели межнациональные отношения? Начавшись с балканских войн, век ими и закончился; этнические чистки поразили все континенты: друг друга убивали и хорваты с сербами, и тутси с хуту, и азербайджанцы с армянами.

И все же «осевой трагедией» минувшего века остается Холокост. Это экстремум в истреблении людей по национальному (точнее, расовому — и эта оговорка принципиальна) признаку, нижняя точка падения цивилизованной нации, сумевшей ее пройти и стать другой. Немецкое национальное возрождение после нацизма — это, если угодно, новая форма жизни, образец «жизни после Освенцима» не тех, кого там убивали, а тех, кто убивал. Как и новые формы жизни евреев — в Израиле и во всем мире — образец жизни после катастрофы, после того как нации был вынесен и приведен в исполнение смертный приговор.

Да, именно приведен, ведь культура идиш, цивилизация ашкенази, мир штеттля были испепелены в крематориях и зарыты в ярах. А при чем же здесь Розанов? Да при том, что движение к точке, в которой рождается геноцид, к Первой мировой войне началось одновременно в разных странах Европы.

Французская судебная система не нашла сил противостоять натиску бытового антисемитизма. Но капитана Дрейфуса осудили все-таки за шпионаж, а не за национальную принадлежность. Русские же присяжные заседатели оправдали Бейлиса, отказавшись тем самым вершить суд над народом.

Сионизм, противостоял не только тогдашней системе международных отношений и внутреннему устройству государств (прежде всего Российской империи с ее чертой оседлости), но и (а может быть, и прежде всего) культуре местечка как единственно возможной форме еврейского этносоциального организма. Обретение национального государства — главный этап модернизации внутреннего строя жизни нации. В этом отношении сионизм стоял в одном ряду с многочисленными национальными движениями того времени. Империи ветшали. Очевидной становилась неизбежность модернизации. Но модернизация вызывала и противодействие, принимавшее, впрочем, формы, пока далекие от практического людоедства.

На арену вышли теоретики идейного антисемитизма, в корне отличавшегося от прежнего, бытового. В XIX веке еврей был досадной повседневной неприятностью, не представлявшей никакой опасности, а поисками заговора занималась одна только политическая и журналистская шваль. В веке же двадцатом за дело принялись такие светочи, как Розанов, а позже — Лосев и германские интеллектуалы, воспитавшие Гитлера и Розенберга. Но надо отметить: в России языческий характер будущих кошмаров был еще не очевиден — теоретизированием занимались люди, позиционировавшие себя как христиане. Германский же ответ на национальный рост был глубоко языческим, и, возможно, поэтому он и отбросил нацию столь далеко назад.

Всех изумляет одно: как же могло случиться, что нацисты пришли к власти абсолютно законным путем, никого не обманывая. Обещали газовые камеры — сделали, обещали мировую войну — сделали. Одного только они не обещали, но несли в себе и даже прославляли. То была суицидальность, пронизывавшая самые телесно-жизнерадостные явления нацистской культуры. Впрочем, никакого противоречия здесь нет: варварство суицидально в своей телесности и обреченности, в отрицании порожденной монотеизмом персональной ответственности человека за свою жизнь, обусловленной свободой воли.

Нина Берберова вспоминает, как она пыталась вызволить из полиции Ольгу Марголину, безуспешно используя ее свидетельство о крещении. Нацизм был принципиально непонятен людям христианской культуры, поскольку не признавал религиозной идентичности — только расовую. Объяснять антисемитизм XX века, ссылаясь на опыт предыдущих столетий, никак нельзя. Это качественно иной феномен.

При чтении “Истоков тоталитаризма” Арендт возникает ряд возражений. Обо всех сейчас говорить не стоит. А вот центральный пункт ее размышлений очень важен. В “Истоках тоталитаризма” она сказала, что причины антисемитизма “в определенных аспектах еврейской истории и некоторых специфических функциях, которые выполняли евреи в последние века”.

Разумеется, ее дальнейшие рассуждения не стоит упрощать, но все же главная ошибка была совершена. Она допустила возможность поисков рациональных причин иррациональной ненависти в предмете ненависти, а не в  тех, кто ненавидит. Любые попытки объяснить ксенофобию особенностями народов, на которые она направлена, бессмысленны и опасны. Беда в том, что Арендт искала, но не нашла подхода к самой главной проблеме тоталитаризма. Рассуждения Ханны Арендт в репортажах с процесса Эйхмана о недостаточном сопротивлении европейских евреев, о коллаборационизме юденратов вызвали в Израиле отторжение и неприятие – они были истолкованы как попытка отчасти оправдать палача, переложив часть ответственности на жертву. Между тем, она подошла к важнейшей, центральной теме в изучении тоталитаризма – к ответственности жертвы, к ее соучастию в преступлениях тоталитаризма. Но нужных слов не нашла. На мой взгляд, сказалось отсутствие тоталитарного опыта у самой Арендт, не наблюдавшей и не переживавшей то, как тоталитаризм опутывает человека, делая его соучастником собственного уничтожения как личности, истязаний и физического умерщвления. Происходит это с целыми народами, государствами, с человеческой массой и с человеком в отдельности.

В предтоталитарной литературе есть об этом – о самозарождении страха, парализующего общественную жизнь. Это Чехов, «Человек в футляре»:

«Под влиянием таких людей, как Беликов, за последние десять – пятнадцать лет в нашем городе стали бояться всего. Боятся громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги, боятся помогать бедным, учить грамоте…»

Видимо, для понимания того, как это удается тоталитарной системе, необходим взгляд изнутри и иной язык описания. Даже не литературный, хотя есть это у Оруэлла, которому хватило барселонского опыта, у Шаламова и Солженицына. Имен много, шедевров достаточно, вроде «Кароля» Мрожека. Но мало кто вспоминает книги, по которым были сняты «Ночной портье» и «Выбор Софи». А фильмы оказали огромное влияние на культуру и социальную мысль. Постижение тоталитарного опыта не сводимо к какому-то одному дискурсу, к одной лишь вербальности. Это обусловлено природой самого тоталитаризма.

В истории Холокоста отразилась важнейшая черта любой тоталитарной системы. На рубеже двадцатых-тридцатых годов антисемитизм нацистов воспринимался как эффективный политический лозунг, как средство мобилизации электората. Так оно и было, но главным являлось недовольство институциональной немочью Веймарской республики. Потом была иллюзия, что все ограничится нюрнбергскими законами, которые будут постепенно смягчаться. Однако все получилось наоборот, причем после хрустальной ночи программы уничтожения евреев перестали быть частью пропаганды, перешли в разряд секретных. Массовое уничтожение европейского еврейства пришлось на годы войны, когда требовалась максимальная мобилизация ресурсов Германии, но значительная их часть шла на лагеря смерти.

А по другую сторону линии фронта точно так же расходовались ресурсы на лагеря, депортации и чистки. Рабский труд заключенных никогда не окупал расходов на карательную систему. Обе модели тоталитаризма начались с попыток рационализации общественного устройства и обе обернулись Абсурдистаном.

В юдофобии нацизма отразилось неприятие варварством, подразумевающим главенство устного, визуального и суггестивного, рационализма письменной культуры, основ существования народа Книги. Нацизм не был, собственно, идеологией, скорее, разновидностью магизма. Знаменитые кинокадры, запечатлевшие создание суперэкземпляра «Майн кампф», повествуют не об издании книги, но о создании предмета культа, в жертву которому были принесены шесть миллионов евреев.

То была жертва, качественно изменившая основы существования еврейского народа. Читая Башевиса-Зингера, все время ждешь, что вот сейчас он решится и признается в главном: именно ужас Холокоста сделал евреев современной нацией — будь то израильтяне, ньюйоркцы или москвичи. Как бы то ни было, но после Второй мировой войны только две нации обрели новые формы жизни — немцы и евреи.

Нацизм оказался чужд, дик, инороден в правовом и информационном мире. В прошлом веке мир не заметил геноцида армян, украинского Голодомора, многого другого. Но американские и советские кинооператоры, снявшие поспешно сожженные бараки лагерей смерти, сделали Холокост частью информационного пространства. Нюрнбергский процесс среди прочих важнейших прецедентов создал один, до сих пор еще должным образом не оцененный. По приговору международного трибунала был повешен Юлиус Штрайхер за то, что он был главным редактором газеты «Штюрмер».

Мелочи? Только для тех, кто сформировался в ограниченной коммуникационной среде и в неправовом государстве. Когда сейчас в России рассуждают о «немецком покаянии» и посттоталитарном национальном возрождении, то упускают из виду, что «покаяние» было прежде всего институализировано, возрождение проходило в условиях информационного общества, а сами немцы исторически вернулись к важнейшим точкам отсчета, к основам национальной государственности, заложенным Бисмарком.

В отличие от немцев, русским некуда было возвращаться — их предтоталитарное наследие институционально ветхо и интеллектуально неадекватно современности. Призывы уйти в «постнациональное состояние» или же презреть государственное строительство ради поисков культурной идентичности есть попытка уйти от ясных, далеко не теоретических, скучных, институциональных задач.

У русских были равные шансы на два совершенно различных варианта развития. Первый — вернуться в ту самую точку, из которой начал расти русский нацизм. Это путь артистический, эстетический, языческий (пусть даже и в православном облачении), имперский и суицидальный. Второй вариант — скучный, серый, монотеистический (пусть даже и в форме внеприходского или даже анонимного христианства), конституционно-институциональный и жизнеустремленный.

Выбор был сделан в пользу первого варианта.

Украинофобия XXI столетия

Сейчас в России весьма популярна концепция тоталитарной банальности зла, разработанная Ханной Арендт в ее очерках для журнала «Нью-Йоркер» с процесса Эйхмана в Израиле. Мол, зло совершалось винтиками-шпунтиками, людьми-шестеренками, исполнявшими приказы бездумно и без эмоций.

Даже классический труд Арендт «Истоки тоталитаризма» далеко не бесспорен. Что же до ее очерков о процессе Эйхмана, то в оценке его личности Арендт воспроизвела линию защиты, настаивавшей на безликости подсудимого, «всего лишь выполнявшего приказ», в то время как сам круг его обязанностей подразумевал высокую степень самостоятельности и инициативности. Личные записи Эйхмана и многочисленные свидетельства знавших его людей убеждают в том, что это был человек, вдохновленный своей высокой миссией, убежденный в том, что искореняет вселенское зло. Не я первый говорю, что Аренд заменила знание и осмысление фактов умозрительными построениями, принесла историю в жертву философии. И не в Эйхмане одном дело. Использование «Циклона Б» и превращение мертвецкой крематория в газовую камеру – инициатива заместителя коменданта Освенцима, о которой комендант доложили Эйхману, а тот одобрил. Не винтики – одухотворенные люди.

Сдается мне, что одной очень важной черты тоталитаризма Арендт не поняла, спроецировав на него нечто свойственное классической бюрократической системе в государствах вполне демократических, где и самом деле все рутинно и банально. Демократия – скука смертная и сплошная серость. Вслед за ней многие стали рассматривать тоталитаризм как триумф бюрократии, упуская из виду одну весьма важную деталь: тоталитарная бюрократия не тождественна бюрократии демократического государства, даже если ее представляют одни и те же люди в разных исторических обстоятельствах. Выполняемые задачи, их правовое оформление и требования к исполнителям исключали прежнее отчуждение личности и функции, люди системы работали и по службе, и по душе.

Тоталитарная бюрократия – антипод той, что существует в демократическом обществе. Она не формальна, одухотворена, она не машина, которую можно включить, выключить, ремонтировать, менять запчасти. Она страшный живой монстр. Именно она, а не то «самое холодное из всех чудовищ», которое проклинал Ницше, усматривавший в устранении государства «радугу и мосты, ведущие к сверхчеловеку». И он оказался прав – в основе любого тоталитаризма лежит перерождение демократических институтов, в том числе и бюрократии.

И Ницше, возможно, сам того не зная, вовсе не был тоталитарным новатором в обличении бюрократии. Неприятие новоевропейской институциональности, основанной на письменном праве, ненависть к носителям письменной культуры как ее основы еще в самом первом модернизационном европейском кризисе объединяли самые разные силы, были важнейшей частью сопротивления Средневековья как целостности[1]. И это еще одно напоминание об атавистической – в Западной Европе – природе тоталитаризма.

Михаил Ромм в «Обыкновенном фашизме» внушал мысль, что тоталитаризм – власть смешных ничтожеств. Арендт убеждала в том, что тоталитаризм – банальность, рутина и серость. Но исторический опыт свидетельствует: тоталитаризм – это власть умных, сильных, целеустремленных и способных на всё вождей. И это единство одухотворенных людей, поднимающихся в едином порыве над повседневностью, даже когда они заняты привычной рутиной. Тоталитаризм окрыляет простого человека, делая его причастным великому общему делу. И только отщепенцы, своего счастья не понимающие, видят мир серым, тусклым и жалким. Они каждый день ощущают свою никчемность в великой повседневности масс. Это их жизнь скучна и постыла, это их мирок не знает ни света, ни цвета. Зло вовсе не банально для злодеев, одухотворенных соучастием в великом.

Осуждал ли советский тоталитаризм Андрей Платонов? Скорее всего, нет, хотя и не имел возможности при жизни опубликовать свои главные произведения. Природу фашизма он не понимал, о чем свидетельствует его рассказ «Мусорный ветер» – проекция советской действительности на Германию. А рассказ о героических защитниках Севастополя он назвал «Одухотворенные люди»: «Сегодня мы покажем  врагу, что мы одухотворенные люди, что мы одухотворены Лениным, а враги наши только пустые шкурки от людей, набитые страхом перед  тираном Гитлером».Это очень важная деталь в тоталитарной самоидентификации – монополия на духовность, одухотворенность, вдохновленность. Уверенность в высокой миссии над-  и сверхчеловеческого масштаба. Исследователи тоталитаризма уделяли и уделяют много внимания системе насилия. Но оно было бы пустым и никчемным без тоталитарного вдохновения.

Человек тоталитарный – это одухотворенный человек, а население – вдохновленные люди, inspired people.Нынешняя одухотворенность русских очевидна. Ах, телевизор! Ах, пропаганда! Ах, зомбирование! Они во всем виноваты. Не получается. Уж точно не получается по отношению к тем, для кого уничтожение украинской государственности – рациональный выбор. Могу назвать несколько десятков имен наиболее ярких и заметных журналистов, писателей, интеллектуалов, приветствующих происходящее и требующих продолжения банкета. И это вовсе не обязательно поклонники Путина, что тоже неудивительно: Гитлера, его окружение, его пропаганду глубоко презирали многие из тех, кто боролся за величие рейха, делая вид, что не замечает его преступлений или оправдывая их. Это, кстати, еще один аргумент в споре с теми, кто видит единственный источник зла в Путине и чекистах.Эти интеллектуалы считают уничтожение (да-да, если будут сопротивляться, то и физическое) украинской нации важнейшей исторической задачей русских.

Именно это объединяет в едином порыве поклонников и ненавистников Путина, людей, по-разному относящихся к советскому прошлому.Они откровенны: существование европейской украинской нации будет иметь сильнейший демонстрационный эффект для русских, изменит их идентичность. И сделает авторов подобных призывов маргиналами, фриками и лузерами. в то время как сейчас они статусные интеллектуалы, хозяева дискурса и властители дум.Не надо все объяснять глупостью или безумием Путина и его окружения. Они не дураки и имеют поддержку в разных слоях, заинтересованных в сохранении нынешнего состояния русской нации. И совершенно не заинтересованных в развитии нации украинской. Это позиция значительной, активной и влиятельной части русской интеллектуальной и политической элиты.

 

Но ведь существует иная часть русского общества – интеллигенция, подписывающая совсем другие коллективные обращения. И все бы хорошо, если б у этой части общества была бы способность к критической самооценке. Пока они не хотят видеть собственной вины в нынешнем состоянии умов и, пожалуй, не осознают масштабы катастрофы. Против конфронтации с Украиной настроены люди, еще совсем недавно участвовавшие в националистическом и популистском психозе вокруг Алексея Навального – конкурента-двойника Владимира Путина. Многие из них с девяностых годов проклинают разрушителей великого Советского Союза, создают о нем красивые легенды и внедряют их в массовое сознание. Неприятие русской пропаганды порой сочетаются с рассуждениями о равной ответственности за создавшееся положение – они считают совершенно нормальным морально уравнивать агрессора с его жертвой.Русские обрели духовную скрепу, которую так долго искали. И она главная и единственная. Это даже не назовешь ненавистью к Украине. Это превращение Украины в антимир, подлежащий уничтожению.

Нынешняя русская украинофобия во многом сопоставима с нацистским антисемитизмом, хотя, разумеется, речь не идет о полном тождестве. Ее опасность в ее традиционности. И в том, что отрицание права украинской нации на существование не оформляется в лозунгах ее физического уничтожения, несмотря на отдельные высказывания такого содержания. Ей просто предлагается исчезнуть. Делается это двояко: враждебно и миролюбиво. Причем в роли обличителя выступает Патриарх Кирилл, объявляющий государственной идеологией нынешней Украины безбожие[2]. А в роли миротворца – президент Путин:

«Русские и украинцы – это один народ, один этнос во всяком случае. Со своим, конечно, своеобразием, со своими культурными особенностями, но с общей историей, с общей культурой, с общими духовными корнями. Чего бы ни происходило, в конечном итоге Россия и Украина так или иначе обречены на совместное будущее[3]

Но это и есть уничтожение украинской нации. Не надо себя обманывать – русские одержимы стремлением к окончательному решению украинского вопроса в том самом значении, что и Endloesung. Это народное, массовое и непоколебимое. Война против Украины стала обретать черты крестового похода, священной войны за воссоединение единого народа.

Один из способов такого уничтожения был предложен в первые годы правления Путина одним из региональных политтехнологов «Единой России» Ильей Лепиховым:

«Россия должна стремиться к расчленению Украины на несколько самостоятельных государств и распределению зоны политической ответственности на ее территории между Россией, Польшей и Турцией[4]

За год до этого появилась многословная и абсолютно пустая статья Петра Щедровицкого, от которой осталось в прямом смысле одно название: «Русский мир и Транснациональное русское»[5]. Подобно тому как антисемитизм немецкого нацизма ведет свое начало от псевдоинтеллектуальных построений некоторых мыслителей, украинофобия русского тоталитаризма тоже зарождалась в квазинаучных текстах. За пятнадцать лет ненависть к украинцам эволюционировала до текстов Константина Крылова. Один из таких появился в сетевом издании «Русский обозреватель», контролируемом администрацией президента России. Главный редактор – Егор Холмогоров:

«Грузины – лентяи и бездельники. Но у них есть свои достоинства: они умеют нравиться. Умение выковано долгой историей, но выковано, не пропьёшь. Если грузины хотят кого обаять, у них это обычно получается. Разумеется, с западной точки зрения это всё равно зверьки, но зверьки ЛАСТЯЩИЕСЯ. Пришёл енот с помойки. Ну да, видно, что зверёк диковат и вонюч, но он и глазками смотрит, и лапки протягивает, и весь такой умильный.

А коренной украинский тип что? Мечтательный садист. Именно садист – украинец если о чём и мечтает, так это о каком-нибудь мучительстве. Сидит на солнышке и думку в голове ласкает: «Вот у меня кошка рыженькая – окотится скоро. Котята будут. Буду котят топить. В ведре. Они в ведре долго плавают, пищат. Или, может, сжечь? Визгу много будет – зато и удовольствие другое. Хорошо бы сжечь. Или утопить? Сжечь или утопить?”. И такая у него ему от этих мыслей теплота в груди растекается. Вот сейчас они всей страной сидят и мечтают глаза москалям выжигать, яйца клещами раздавливать, кожу снимать. Постоянно себе это представляют, ласкают себя этими картинками. И мужики, и бабоньки, и девушки милые. Я постоянно такое в Фейсбуке читаю, например. То есть это именно массовое. “Тайники народной души”, ага.

Я, кстати, не хочу сказать, что это плохо. Садист всегда выигрывает у добрячка (а русские – патологически добренький народ, почему всегда всё и проигрывают – про что даже издевательский мультфильм сняли). Но с точки зрения Запада украинцы от этого симпатичнее не становятся. Потому что мечтательный садист – несимпатичное существо. С ним и дела не сделаешь, и ласкаться он не умеет. И вот эта гаденькая садистская улыбочка у него всё время на морде. Гладить такую зверушку и кормить её – не хочется. Вот просто по-человечески. “Брр, гадина”.

И, наконец, последнее. Прибалты и грузины – чётко отделённые от русских народы. А украинцы, с точки зрения Запада – это те же русские, только предатели и иуды. Это, может, и неправильный взгляд, но сами украинцы ему очень способствуют. Ну? кто ещё “Мазепу” в герои выбрал бы? Соответственно и отношение: предателей не любит никто. Тем более глупых предателей (потому как Мазепа не просто предал, а предал именно что глупо.) Поэтому с украинцами уже сейчас обращаются гораздо хуже, чем могли бы. А будут ещё хуже»[6].

Клише “геббельсовская пропаганда” неуместно. Это уже штрайхеровский уровень, это уже давно “Штюрмер”, а не “Фёлькишер беобахтер”. Те украинцы » – а их большинство и они во власти – кто уже капитулировал перед Россией, выказывают безразличие не только к героизму и жертвам, к территориальным потерям и ущербности суверенитета. Они соглашаются и дальше терпеть всю ту мерзость, которую выливает русский агитпроп на Украину и украинцев, все те ежедневные и повседневные оскорбления, которым подвергается их страна и они сами. И будут подвергаться, как бы ни стремилась украинская власть понравиться Кремлю, сколько бы украинских поп-звезд ни сотрудничало с Россией.

Тоталитаризм в современной России собирается по кусочкам, по фрагментам, как пазл. А потом наступает момент, когда вдруг, неожиданно для всех, кто наблюдал этот процесс и даже участвовал в нем, возникает новое качество. Так получилось и с украинофобией. Вот политический донос одного привластного молодежного движения. Ему уже много лет:

«В Библиотеке украинской литературы ставят свечи, поминая «жертвы голодомора», из ряда библиотек в центре города выгоняют заслуженных работников и заменяют их  ненавистниками всего русского. В Москве образовался плацдарм для антигосударственных сил…У молодёжи вызывает недоумение то, каким образом носитель киевского русского оранжизма после громкого скандала, связанного с откровенной антирусской деятельностью в библиотеке Украинской литературы, возглавил сеть столичных библиотек в Центральном административном округе. С подачи Валентины Валерьевны в нескольких библиотеках проводятся «дни украинской культуры» — произошла микроукраинизация ряда московских библиотек, не имеющих в своих фондах литературы на мове[7]»

А вот наблюдения над московской книготорговлей:

«Не удержаться от еще одного примера: что россиянин может прочесть об Украине из справочников типа «Двадцать лучших экскурсий по Украине». Я попросила свою подругу в Москве зайти в книжный магазин и посмотреть, что там можно купить из книг об Украине. Она сделала все достаточно скрупулезно. Вот присланный ею список книг (приводим с небольшими сокращениями):

Украина. Перезагрузка, 2009

Жильцов С. Фашизм в Украине: угроза или реальность? 2008

Независимая Украина. Крах проекта

Калашников М. Поле боя — Украина. Сломанный трезубец,6 февраля 2009.

Савицкий Г. Россия и Украина. Когда заговорят пушки, 2007

Широкорад А.Б. Заявка на самоубийство. Зачем Украине НАТО? 2009

Крючков Георгий, Табачник Дмитрий, Симоненко Петр, Гриневецкий Сергей, Толочко Петр. Пропавшая грамота. Неизвращенная история Украины-Руси, 2008

Дикий А. Нации без дураков. История Украины и ее соседей, 2009

Дубовис Г. Пособники Холокоста. Преступления местной полиции Белоруссии и Украины, 1941—1944, 2008

Дин М. Россия и ее «колонии»: как Грузия, Украина, Молдавия, Прибалтика и Средняя Азия вошли в состав России. 2007

Здесь совершенно излишне что-либо комментировать. Названия этих «литературных, публицистических и научных творений» говорят сами за себя[8]

Антиукраинский психоз готовился годами. Но этот список вовсе не означает, что за каждой такой книгой стоит агитпроп с дотациями и субсидиями. Все гораздо хуже – в течение длительного времени подобные издания были и остаются ходовым товаром. Это не пылившиеся в советских магазинах кондовые агитпроповские издания. Это то, что отвечает потребительскому спросу, настроению масс.

Одно имя стоит упоминания, поскольку этот человек присутствует ныне в украинских СМИ в качестве русского оппозиционера, фрондирующего интеллектуала. В течение нескольких лет контролируемое им издательство «Европа» и принадлежащий ему сетевой «Русский журнал» были главным рупором псевдоинтеллектуальной антиукраинской пропаганды. Это Глеб Павловский, занимавшийся сучьим бизнесом – пиливший бюджеты, выделявшиеся для того, чтобы натравить русских на украинцев. Именно в его «Русском журнале» в 2008 году появилась провокационная статья об операции «Механический апельсин», с изложением плана войны России против Украины с применением ядерного оружия[9].

Русские СМИ сделали совершенно ненужной институциональную легитимацию войны, превратив Украину и украинцев в исчадие ада и извергов рода человеческого. Так что русской интеллигенции никак не уйти от ответственности. А нынешняя власть является преемником сразу двух традиций русской истории – общественно-интеллектуальной и самодержавной.

После слов Путина о распаде СССР как геополитической катастрофе стало ясно, что рано или поздно главным объектом русской агрессии станет Украина. Да она уже и тогда им была. Стала им со дня принятия украинской Декларации о независимости, утвержденной позже на референдуме.

Да-да, понятно, что именно украинцы (не только этнические украинцы, а украинская гражданская нация) и Украина покончили с Советским Союзом. Ведь до самого последнего момента в России мечтали о братском объединении трех восточнославянских народов. Солженицын даже целый трактат об этом написал. И, конечно, весьма уместно вспомнить слова Бжезинского о неполноценности русской империи без Украины. Но я приведу другие цитаты. По которым можно сделать вывод, что дела обстоят еще хуже. Что украинская независимость воспринимается русскими даже не как недоразумение, – такое отношение прослеживается все эти годы – а как вызов самому существованию России.

В конце восьмидесятых годов прошлого века содержанием перестроечных дискуссий в России стала ругань между теми, кто считал себя либералами-западниками, и теми, кто позиционировался как консерваторы-почвенники. Все это происходило под партийно-чекистской опекой, поэтому смешно было наблюдать, как полемика на уровне цитат из Ленина перешла в войну публикаций ранее запрещенных авторов, в том числе из русского зарубежья.

Либералы тогда продвигали наследие Георгия Федотова. Много чего было у него смелого и нового в сочетании с глубоким церковным сознанием и христианским чувством. Но один текст меня удивил. Правда, это не тот послевоенный Федотов, который убеждал эмигрантов, что от победившей России надо отгородиться, что будет новое противостояние, а не сближение с цивилизованным миром. Это статья 1929 года «Будет ли существовать Россия?[10]».

Текст невелик. И тем более удивительно, что при таком заголовке по поиску «украин» обнаруживается пятнадцать упоминаний. Удивление нарастает по мере того, как читаешь эту статью. Россией Федотов именует российскую империю. И полагает, что Россия будет уничтожена самоопределением других народов. Вот цитаты из вполне себе либерала:

«Из оставшихся в России народов прямая ненависть к великороссам встречается только у наших кровных братьев — малороссов, или украинцев».

«От великоросского — к русскому. Это прежде всего проблема Украины. Проблема слишком сложная, чтобы здесь можно было коснуться ее более чем намеками. Но от правильного решения ее зависит самое бытие России. Задача эта для нас формулируется так: не только удержать Украину в теле России, но вместить и украинскую культуру в культуру русскую. Мы присутствуем при бурном и чрезвычайно опасном для нас процессе: зарождении нового украинского национального сознания, в сущности новой нации. Она еще не родилась окончательно, и ее судьбы еще не предопределены. Убить ее невозможно, но можно работать над тем, чтобы ее самосознание утверждало себя как особую форму русского самосознания».

Нет, Федотов, не дикарь. Он рассуждает о культуре, но… Но тем хуже:

«Мы должны признать и непрестанно ощущать своими не только киевские летописи и мозаики киевских церквей, но украинское барокко, столь привившееся в Москве, и киевскую Академию, воспитавшую русскую Церковь, и Шевченко за то, что у него много общего с Гоголем, и украинскую песню, младшую сестру песни великорусской. Эта задача — приютить малоросские традиции в общерусскую культуру — прежде всего выпадает на долю южнорусских уроженцев, сохранивших верность России и любовь к Украине. Отдавая свои творческие силы Великороссии, мы должны уделить и Малой (древней матери нашей) России частицу сердца и понимания ее особого культурно-исторического пути. В борьбе с политическим самостийничеством, в обороне русской идеи и русского дела на Украине нельзя смешивать русское дело с великорусским и глушить ростки тоже русской (то есть малорусской) культуры».

Русский левый либерал, христианин, ученый-медиевист набрасывает программу удушения в объятиях украинской культуры, совершенно не задумываясь над тем, что пугающий его «процессе: зарождении нового украинского национального сознания» не остановим ничем. История знает только один способ – геноцид. Но поскольку в новое время он до конца ни разу не осуществлялся даже с привлечением самых современных технологий, приводит он к обратному результату.

Цитаты из Федотова были необходимы, чтобы примерно охарактеризовать те стереотипы, которые владели умами либеральной русской интеллигенции, когда Украина обретала независимость. Это часть общего отношения к истории самой России, которое в главном совпадает и у эмигранта Федотова, и у выпускника советской школы.

Имена Петлюры и Бандеры были для нескольких поколений русских интеллигентов синонимами злейших врагов человечества. Можно говорить о демонизации украинской истории. И это сочеталось с отношением к украинцам как к младшим братьям, не совсем полноценным русским. Оно усиливалось за счет интеграции украинской политической и экономической элиты в союзную. Любая карьера в империи, не только политическая, связана с положением, которое отводится народу в этой империи. В Советском Союзе фактического равенства не было – украинская самобытность по умолчанию считалась самой опасной. Тут большевики, сами того не зная, полностью разделяли позиции Георгия Федотова.

Нынешний антиукраинский психоз – не пропагандистское наваждение, не результат пропаганды и агитации. В его основе лежало и лежит непризнание украинцев нацией, Украина – это Unterrussland, украинский язык – Untersprache, а украинцы – недорусские. И поэтому европейский выбор Украины в России рассматривается как национальное предательство. Как попытка части русских противопоставить себя всей России.

Что касается языка, то незадолго до смерти отличился Иосиф Бродский.

НА НЕЗАВИСИМОСТЬ УКРАИНЫ

Дорогой Карл Двенадцатый, сражение под Полтавой,

слава Богу, проиграно. Как говорил картавый,

время покажет — кузькину мать, руины,

кости посмертной радости с привкусом Украины.

 

То не зелено-квитный, траченый изотопом,

— жовто-блакитный реет над Конотопом,

скроенный из холста: знать, припасла Канада –

даром, что без креста: но хохлам не надо.

 

Гой ты, рушник-карбованец, семечки в потной жмене!

Не нам, кацапам, их обвинять в измене.

Сами под образами семьдесят лет в Рязани

с залитыми глазами жили, как при Тарзане.

 

Скажем им, звонкой матерью паузы метя, строго:

скатертью вам, хохлы, и рушником дорога.

Ступайте от нас в жупане, не говоря в мундире,

по адресу на три буквы на все четыре

 

стороны. Пусть теперь в мазанке хором Гансы

с ляхами ставят вас на четыре кости, поганцы.

Как в петлю лезть, так сообща, сук выбирая в чаще,

а курицу из борща грызть в одиночку слаще?

 

Прощевайте, хохлы! Пожили вместе, хватит.

Плюнуть, что ли, в Днипро: может, он вспять покатит,

брезгуя гордо нами, как скорый, битком набитый

отвернутыми углами и вековой обидой.

 

Не поминайте лихом! Вашего неба, хлеба

нам — подавись мы жмыхом и потолком — не треба.

Нечего портить кровь, рвать на груди одежду.

Кончилась, знать, любовь, коли была промежду.

 

Что ковыряться зря в рваных корнях глаголом!

Вас родила земля: грунт, чернозем с подзолом.

Полно качать права, шить нам одно, другое.

Эта земля не дает вам, кавунам, покоя.

 

Ой-да левада-степь, краля, баштан, вареник.

Больше, поди, теряли: больше людей, чем денег.

Как-нибудь перебьемся. А что до слезы из глаза,

Нет на нее указа ждать до другого раза.

 

С Богом, орлы, казаки, гетманы, вертухаи!

Только когда придет и вам помирать, бугаи,

будете вы хрипеть, царапая край матраса,

строчки из Александра, а не брехню Тараса.

Эти стихи антипрофессиональны и противоречат всей русской поэтической традиции. Пушкинской традиции. Позвольте! а как же “Клеветникам России”? А никак. Это стихи верноподданного, в которых нет ни капли презрения к полякам. Они для автора были достойными и равноправными участниками «домашнего, старого спора». Поэт Пушкин написал про «всяк сущий в ней язык». И пророчил себе славу у пиитов всего мира. То есть у своих равноправных коллег, на каком бы языке они ни писали.

Стихи Бродского – попытка унизить другой язык и поэта, его создавшего. Тут речь идет не о политкорректности, а о профессиональной этике. И еще здесь страх, прямо противоположный пушкинской уверенности в своей посмертной славе. Страх, вызванный недоверием к собственному языку. Русский, осуждающий нападение России на Украину, безусловно, выступает против своего народа и против традиций русской культуры – от Пушкина до Бродского, от Ивана Аксакова до Георгия Федотова. Осуждение нападения России на Украину – выбор изгойства социального, культурного и исторического.

 

Иностранец значит фашист

С конца позапрошлого столетия идея нации-суверена стала распространяться по Европе, составляя ядро нового этапа модернизации. В ответ Россия навязывала свою модель народа-подданного всему континенту. Иногда это делалось гибко и с умом, путем договоров с элитами, даже согласием на конституции и самоуправление, как это было на Ионических островах, в Финляндии и в промежутках между польскими восстаниями. Но в 1848 году русские войска зашли слишком далеко в спасении Австрийской империи, и четыре года спустя две наиболее развитые европейские нации остановили Россию.

Это стратегия русской власти еще со времен Великой французской революции. Правящая русская элита, как бы она ни называлась, всегда была нацелена на то, чтобы не дать сформироваться русской гражданской нации. Воспрепятствование нациогенезу в европейских странах – упреждающая стратегия, стремление предотвратить демонстрационный эффект. Это константа русской политики и русской истории, независимо от идеологического оформления власти. Собственно, это и есть сущность русского имперства, как бы оно ни называлось – интернационализмом или национализмом – лежащего в основе консенсуса власти и населения, столетиями заменяющего русским общественный договор. При этом воспевается русская империя как некий образец наднациональной гармонии. И русских призывают к тому же великодушию, что проявили британцы и французы по отношению к бывшим колониальным народам.

А вот интересно: как объяснить то, что русификационная составляющая политики самодержцев усиливалась по мере развития страны, сопровождала модернизационные процессы? В то время как британцы еще с тридцатых годов двадцатого века начали подготовку местной администрации в Индии. Да и не только британцы, и не только в Индии – элиты и культуры колониальных народов развивались вместе с развитием монополий. В России же все было наоборот.

Главным является один вопрос: если в русской империи была такая благодать, то почему в короткое время смены ею исторической формы – от самодержавия к советской власти – все народы, кроме русских, успели обзавестись своей государственностью, со всеми институтами, включая армию. А в Польше, Финляндии и странах Балтии эта государственность выжила, русская оккупация не удалась.

Нарастание русификации по мере развития страны объясняется тем, что русское самодержавие было формой этнической государственности – русской. И никакой иной. Все остальные народы империи должны были подчиняться инонациональной силе. И потому следовало остановить нациогенез на всей территории империи. Переход от самодержавия к советской власти был утверждением иных методов заморозки национального развития, не связанных прежними условностями.

Русский монарх – царь-самодержец, не просто отец народа, он часть личности каждого представителя народа, родоплеменной вождь, фигура неизбежно сакральная, нуждающаяся не только в физической, но и духовной защите. Ни один народ, кроме русских, из населявших империю не мог идентифицировать себя с царем столь глубоко-личностно, столь телесно и духовно одновременно, то есть магически. А гражданской лояльности самодержавие не признавало, нерусский всегда был подозрителен. Отголоски этого мы находим сейчас в попытках агитпропа объявить все население России русскими (было такое) и, конечно, в разговорах о едином русско-украинском народе. При самодержавии концепция триединого русского народа была не только официальной. Она глубоко проникла в обыденное сознание русских и сейчас продолжает существовать. И любая державность, даже с интеллектуальными и эстетическими претензиями (а может, такая в первую очередь), лишь обостряет культурно-цивилизационное противоречие русской истории и позиционирования России в мире.

Одной из весьма забавных мыслительных конструкций последних лет является попытка противопоставить русский имперский национализм русскому… ну, как сказать, национализму неимперскому, нацеленному не на экспансию, а на внутреннее развитие. Поводом к этому являются споры внутри националистического сегмента общественно активного населения: захватывать новые территории или выгонять эмигрантов. Иногда люди, живущие в бывших союзных республиках, радостно записывают в нутряные националисты тех, кто ратует за визовой режим. Вот, мол, антиимперство. Ответ у меня на это только один: спросите у поклонника виз о его отношении к украинской независимости, нападению на Грузию, развитию стран Балтии. О Польше и США. О…

И ничем его слова не будут отличаться от суждения националиста-экспансиониста – все-таки имперство, все-таки самоидентификация во враждебности миру, который надо покорять. И, отказавшись от умозрительных поисков конструктивного национализма, которыми, к сожалению, заняты некоторые интеллектуалы, надо сделать следующий шаг. Отказаться от рационального, прагматического обоснования русского имперства. Точнее сказать, искать это обоснование не там, где ищут сейчас.

Порой приходится слышать: еще немного и Россия не сдюжит, не сможет оплачивать разорительное имперское расширение. Так вот, на это деньги всегда будут по причине того, что имперство – способ удержания власти внутри страны. И никакого другого объяснения, кроме властного, не имеет.

Расовая теория русского нацизма готова. Она соответствует уровню масс-культа и потому не нуждается в обоснованиях умников-идеологов. Недочеловеков там нет. Зачем? Враги России – фашисты. А фашистской является любая нация, позволяющая себе национальное самосознание и его проявление. Любая, а не только ближняя. Любая национальная инаковость по отношению к русским – фашизм.

Все это уже было. Приведу несколько цитат[11]:

«Сыновья мои! помните это. Меня не будет, но из лучшей жизни я буду видеть, такие ли вы русские, какими быть должны. — Не заражайтесь бессмыслием Запада — это гадкая, помойная яма, от которой, кроме смрада, ничего не услышите. Не верьте западным мудрствованиям; они ни вас, и никого к добру не приведут».

«Не лучше ли красивая молодость России дряхлой, гнилой старости Западной Европы? Она 50 лет ищет совершенства, и нашла ли его? — Тогда как мы спокойны и счастливы под управлением наших добрых Государей, которые могут иногда ошибаться и ошибаются, но всегда желают нам добра».

«В нашей России должны ученые поступать, как аптекари, владеющие и благотворными, целительными средствами, и ядами, — и отпускать ученость только по рецепту правительства».

«Иностранцы — это гады, которых Россия отогревает своим солнышком, а как отогреет, то они выползут и ее же кусают».

Это все из записок Леонтия Дубельта, управляющего Третьим отделением при Николае Первом. Он еще известен фразой:

«Довольно этой дряни, сочинений-то вашего Пушкина, при жизни его напечатано, чтобы продолжать еще и по смерти отыскивать неизданные его творения, да печатать их!».

Отношение Дубельта ко всему иностранному отражает то настроение умов, что сложилось в русской правящей элите к началу Крымской войны. Противостояние всему миру. Так что вроде бы ничего нового Путин со своим окружением не придумал. Это с одной стороны. А с другой – каждый цикл русской истории обогащается заимствованиями и собственным опытом. И сейчас это синтез русского архетипа с опытом недавнего прошлого и современными технологическими возможностями.

В политическом языке есть такое клише – «исторический вызов». Или «вызов времени». Как и все клише, его употребляют, когда сказать нечего, а поговорить хочется. Или, наоборот, когда совершенно не хочется, но приходится. Но в любом случае содержание этих вызовов не расшифровывается, потому что его никто не знает.

То политическое многообразие, которое наблюдается на постсоветском пространстве, и есть конкретное содержание реального исторического вызова. На который Россия ответила заклинаниями о «геополитической катастрофе» и «исторической трагедии».

Но, позвольте, какая же это катастрофа, если она выявила огромные цивилизационные и культурные различия между народами, прежде входившими в единое государство? Скорее наоборот, катастрофичным было их объединение и трагичной – их судьба в Советском Союзе. Для вечных жалобщиков на русскую долю добавлю: речь идет о всех народах, в том числе и о русских. Если и была у русских имперская миссия в бывшем СССР, то сводилась она к простой поговорке: «сам не ам и другим не дам». Сам не живу и другим жить не дам. Потеря такой миссии – это трагедия?

А ведь для многих действительно трагедия. С Советским Союзом покончила не эта декларация и даже не ГКЧП, а решение украинского народа, которое оказалось вовсе не импульсивной реакцией верхушки на московский путч, что подтвердил референдум. В Беловежье было только оформлено свидетельство о смерти дорогого покойника. Русская империя начала формироваться в Переяславле и родилась под Полтавой. И Украина нанесла по этой империи смертельный удар в 1991 году. И когда было сказано о геополитической катастрофе, стало ясно: война России против Украины – не то, что может быть, а то, чего не может не быть.

ridero.ru

Продолжение следует

[1] ruthenia.ru

[2] tass.ru

[3] kremlin.ru

[4] km.ru

[5] old.russ.ru

[6] rus-obr.ru

[7] mestnie.ru

[8] yug.odessa.ua

[9] russ.ru

[10] Федотов Г.П, Судьба и грехи России, т.1, Санкт-Петербург, издательство “София”, 1991, с.173-184.

[11] feb-web.ru

 

May 12, 2017

keywords: ,

printe-mailshare

advertisement