LOGIN

LIFE

Сегодня Украина, завтра — весь мир

Продолжаем публиковать главы из книги московского историка и публициста Дмитрия Шушарина «Русский тоталитаризм». Почему агрессия России против Украины была неизбежна и кому приготовиться следующему?

Екатерина Бочавар

 

Глава VII. Ответственность жертвы

Украина не Россия

В 2009 году я сделал такой вывод: «Война с Украиной является для российской власти самым лучшим способом покончить с остатками демократии в России. С точки зрения национального русского развития она означала бы примерно то, что значил аншлюс для немцев — отказ от национального государства. Ведь это был очень важный исторический поворот, означавший пересмотр наследия Бисмарка[1]

Долгое время украинская политика Москвы строилась по принципу «Украина  это Россия». Более того, и другие бывшие советские республики считались и считаются «немного Россией». Это позволило говорить о «доктрине Путина», подразумевающей ограниченный суверенитет бывших союзных республик. Однако это было не совсем точным  на этом принципе строилась вся политика России сразу после подписания Беловежских соглашений. И задолго до того. То, из чего исходит Путин, было сформулировано еще Пушкиным в первых строфах стихотворения «Клеветникам России»:

О чем шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

Что возмутило вас? волнения Литвы?

Оставьте: это спор славян между собою,

Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы.

«Домашний, старый спор» это может быть названо и доктриной Пушкина, и доктриной Ельцина, и доктриной Путина. Конфронтация с Украиной по поводу евроинтеграции, «или  или» Кремля и есть те самые действия, которые показывают, что такое эта доктрина. И весьма существенно, что по этим действиям можно судить о самоидентификации русской элиты, как вне- и даже антиевропейской. «Или Россия или Европа» означает, что они видят Россию вне Европы и в конфронтации с нею.

Доктрина основана на русской идентичности, подразумевающей не только право, но и обязанность русских навязывать свою модель общественно-политического устройства другим народам. Вот результаты серьезного и достойного доверия социологического опроса, проведенного в сентябре 2013 года, в изложении РИА «Новости»:

«Опрос “Современная российская идентичность: измерения, вызовы, ответы” проведен Всероссийским центром изучения общественного мнения по заказу Международного дискуссионного клуба “Валдай” в преддверии юбилейного, десятого, заседания клуба, которое пройдет с 16 по 19 сентября в Новгородской области и будет посвящено теме “Многообразие России для современного мира”. В опросе участвовали 1,6 тысячи респондентов старше 18 лет из 45 регионов и 137 населенных пунктов, а также четыре фокус-группы.

На вопрос: кого бы вы могли назвать русским при условии, если он проживает в РФ много лет — 44% ответили, что украинцев и белорусов. <…> Согласно исследованию, республику Дагестан территорией РФ считают 41%, Чечню — 39%, Приднестровье — 37%, Абхазию —30%, Южную Осетию и Украину — 29%. <…> 56% опрошенных сообщили, что Крым — это Россия[2]

Однако все это не casus belli. Им стало то, что в Москве было названо геополитическим предательством Украины соглашение о евроассоциации.

К 2013 году разлом между Россией и Европой становился все более явственным. Причем это было нечто новое до того, как явственно обозначились евроустремления Украины, Евросоюз был в русском агитпропе персонажем, скорее позитивным, особенно когда освещались его разногласия с США. А теперь в комментариях по всем каналам бездоказательно и безапелляционно стало заявляться, что Украина заключает соглашение с враждебным для России союзом государств, что европейское — синоним русофобского, что Европа извечный враг России.

В общественно-политической жизни внутри страны происходило нагнетание напряженности и враждебности между различными частями общества. В культуре наблюдалась гегемония попсы, расползающейся по постсоветскому пространству, во внешней политике  паранойя и отторжение фундаментальных европейских ценностей. В экономике сырьевая модель, которой угрожал рост добычи углеводородов в США, сланцевая революция в Европе и прочие качественные изменения, недостижимые для России при сохранении сверхмонополизации и бюрократизации. В социальной сфере секвестр бюджета и крах пенсионной системы. Кремлевский политический режим был обречен на агрессию и экспансию. В октябре 2013 года я сделал два вывода:

«Поскольку война это большой бизнес, то и партия войны (неважно с кем и за что) в России будет усиливаться в связи с растущей ненадежностью других способов обогащения. Для управления государством требуется не маленькая победоносная война, а длительное пребывание в состоянии войны. Русская угроза, ощутимая пока в сфере гуманитарной и финансовой, может перерасти в угрозу военную[3]

«Чем бы ни был мотивирован европейский выбор украинской политической элиты, для элиты российской это означает крах концепции «Украина — это Россия» и возникновение, если угодно, другой, альтернативной, европейской России. Для Кремля, для русской политической элиты, для значительной части элиты интеллектуальной это равносильно появлению чего-то вроде «двух Китаев», но в масштабах куда более серьезных, нежели на Тайване. Понять, что речь идет о другой нации, они не в состоянии. Поэтому степень кремлевского озлобления может оказаться неожиданно высокой, а реакция непредсказуемо резкой[4]

Украина не Россия, прежде всего, по той же причине, по которой не Россия Польша, Венгрия, Чехия, где главным фактором нациогенеза было избавление от русской опеки и навязанного русскими общественно-политического устройства. Перебирать основные различия можно, конечно, но это центральное и главное. Все остальное упирается в это, вторично по отношению к тождеству формирования нации и освобождения от России.

Русификация и дерусификация

Украинская кланово-олигархическая демократия сильно напоминает то, что было в России девяностых годов. Объясняют это, как правило, прибегая к слову «совок», причем чаще всего ему придается над- или вненациональное значение. Между тем, «совок» — всего-навсего синоним слова «русский» в определенный исторический период. И все народы, входившие в Советский Союз, до сих пор несут следы русификации – какие-то только внешней, а какие-то глубокой внутренней, на уровне как личности, так и социума с политикумом.

Если приглядеться, русское имперство вовсе не означало государственной и даже культурной унификации. И когда, как это было при двух последних русских царях, брался курс на русификацию, это значительно ослабляло русскую империю. Российская империя до 1917 года, а точнее до 1922-го была, конечно, тюрьмой народов, но тюрьмой с относительно мягким режимом. В основе ее лежал принцип консенсуса с национальными элитами там, где признавалось существование других наций (существование украинцев всегда было под вопросом, в отличие от Польши и Финляндии). Последние два царя этот принцип стали нарушать, и большевики, как и во многом другом (огосударствление экономики, продразверстка и прочее), были прямыми наследниками монархии.

В позднесоветский период жесткая унификация снова сменилась консенсусом элит. Проявились и самые серьезные различия между нациями. Политическое долгожительство Алиева и Шеварднадзе объяснялось тем, что в брежневские времена они позиционировали себя как представители собственных наций перед Москвой, как противники русской гегемонии, в частности, как покровители национальных культур. Достаточно вспомнить историю фильма «Покаяние».

Совсем иная ситуация сложилась в Украине, политическая и хозяйственная элита которой была наиболее глубоко интегрирована в союзную. Платой за эту интеграцию было ее разобщение с национальной культурой и значительной частью нации. Напрашивается тоже пример с национальным украинским кинематографом прямо противоположный грузинскому. Зато КПУ получило право иметь не бюро, а политбюро. Пустячок, а приятно.

Думаю, что в истории Украины последних двух десятилетий сыграло свою роль то, что украинская политическая элита в годы советской власти была ориентирована на интеграцию во власть союзную, то есть русскую, а не на построение конструктивных отношений с украинской нацией. Это весьма тяжкое наследство. Но элитой русификация не ограничивалась. Термин «новая историческая общность — советский народ», с начала семидесятых годов прошлого века использовался в документах съездов КПСС и в советской пропаганде. Первым о ней сказал Хрущев на XXII съезде, а закреплен этот термин был на съезде-XXIV. Явно или неявно существование советского народа связывается исключительно с внешними скрепами союзным государством, идеологической машиной, агитпропом, репрессивными органами.

Между тем в советской этнологии существовал иной подход к исследованию этой темы. Советский народ рассматривался в ней как пример метаэтноса, то есть совокупности этносов с общими чертами культуры, общими ценностями, целями развития и единым самосознанием (термин «идентичность» был тогда не в ходу).

Это означает признание того, что эта историческая общность скреплялась не только и не столько властными политическими структурами, но и структурами повседневности. И этот вывод выходит далеко за академические рамки. Он указывает на то, что образ советского прошлого при формировании идентичности постсоветской, общей для разных наций, формируется не только памятью об общем политическом режиме, но и воспоминаниями (мифами, легендами) о повседневной жизни.

В академическом исполнении термин этот был эвфемизмом для русификации, ибо он отражал сближение на уровне элит и повседневной жизни народов в рамках русской империи. Тоталитарные тенденции в украинской политической культуре тождественны русификации, сближению явному или неявному с русской политической культурой. И дело не в языковых проблемах. Русификация это заимствование базовых черт русского тоталитаризма. Не столько даже культа силы, сколько, напротив, насаждение бессилия и беспринципности.

Украина не Россия, да, конечно, но за этим стоит реальность, составленная из самых разных элементов. И в чем-то Украина совсем не Россия, а в чем-то Россия в квадрате. Последнее, конечно, относится, прежде всего, к политической, деловой и силовой элите. Но если бы дело ограничивалось только элитами, все было бы гораздо проще. О глубине проблемы дистанцирования от России лучше всего свидетельствует постоянное присутствие в Украине русской массовой культуры, которая и является ныне главным носителем тоталитарной картины мира. Не идеологии даже дело обстоит хуже.

Политико-культурное и масскультурное отделение от России так и не произошло. У части украинцев это порой порождает желание избавиться от любых культурных и интеллектуальных связей с Россией. Но тотальная изоляция не имеет ничего общего с европейской идентичностью. Центром так и не удавшегося пока украинского нациогенеза, вопреки всем стереотипам и ожиданиям прошлых лет, стал не Запад, а города Юго-Востока. И это безусловный качественный скачок от архаичной, этнографической идентичности к нации, формируемой на основе городской культуры. А бедой стала не языковая и бытовая русификация Юго-Востока это вообще не русификация, а часть глобализации, унификации бытовой культуры. Проблема в глубоком регионализме Западной Украины и во внутренней, сущностной русификации украинского политикума и интеллектуальной элиты.

Совок это частный случай русского. Ленин-Сталин и все прочее русское народное, блатное хороводное, сермяжное посконное, святое и иконное. И разговоры насчет того, что совок это общее достояние всех народов бывшего СССР, что все они причастны и нас всех это связывает — гнилое имперство, ханжеское и лицемерное. То есть причастны и связывает, но не совок, а русификация. Многие украинцы пытаются успокоить себя тем, что враждебная внешняя сила сама собой отомрет. Да и в самой России многие подвластны иллюзиям. Вот мнение одного интеллектуала:

«Русская система, какой она сложилась тут в веках вместе с народонаселением своим «богоносным», реально не совместима с современностью с её вольными людьми и их правилами жизни. Она и раньше всегда этим страдала и потому постоянно закрывалась от мира, а сейчас, с приходом интернета и всех этих гаджетов, чувствует себя, как Снегурочка на солнце».

Что ж, опять технологический фетишизм напугал Путина гаджетом. Но главное это глубочайшее заблуждение и фундаментальная методическая ошибка: Мол, есть некая современность, под палящими лучами которой живущая прошлым Россия тает, как Снегурочка. А на самом деле, в прошлом оказался цивилизованный мир, столкнувшись с ушедшей в будущее Россией. Все та же линейная логика позапрошлого века, где прошлое темное, а будущее светлое. Да с чего все взяли, что оно непременно будет светлым? Неужели мальчик из «Кабаре» ничего своей песней не разъяснил?

Еще и на санкции есть надежда. О санкциях и их последствиях можно спорить, но не это самое главное. На чем основаны ожидания, что проблемы российской экономики повлекут за собой изменение ее внешней политики, прежде всего, по отношению к Украине? Как раз наоборот: следует ожидать роста агрессивности и эскалации агрессии. Нынешняя война порождена, в первую очередь, нуждами внутреннего управления, и ее расширение будет ответом на экономические трудности. И это, безусловно, угроза для свободы и демократии и в России, и в Украине.

Развод правящих элит Украины и России еще предстоит, причем украинская элита пока не осознает, что для нее это единственный путь к спасению. Но он лежит через признание ответственности перед обществом, а значит, зависимости от него. И сменяемости по его воле.

Россия не Украина

Применительно к тоталитарному образованию, которое было русским по природе своей и по происхождению, но подчинило себе многие народы, понимания требует процесс выхода наций из тоталитарного состояния. Этот процесс и оказался решающим в исторической судьбе советского строя, чего так и не поняла ни русская политическая элита от Горбачева до Путина и от крайне левых до крайне правых. В России никто не хочет осознать и принять, что ее судьба решалась в 1989 году не на съезде народных депутатов, а в Тбилиси и Вильнюсе; в 1991-м в Риге, Вильнюсе и на украинском референдуме. Защита Белого дома в августе-91, которая могла стать точкой отсчета русской нации, сознательно замалчивается и принижается.

Это уровень иррациональный, чувственный, интуитивный, но нации и не формируются в философских диспутах, хотя те имеют существенное значение, как и деятельность других интеллектуалов. Но как раз с этим в России полный провал: Шестидесятники XIX века понимали, что реформы Александра II разбились о Польшу. Шестидесятники прошлого столетия понимали, что надежды на обновление были раздавлены танками в Праге. Нынешняя русская прогрессивная общественность не придала никакого значения гонениям на грузин в России, набегу на Грузию, осталась равнодушна к цветным революциям, а сейчас с высокомерным хамством рассуждает об Украине. Те, кто долгие годы натравливает русских на другие народы, продолжают оставаться желанными участниками тусовок, светской жизни, собраний интеллектуалов, литераторов и художников.

Наблюдается скорбное бесчувствие как по отношению к русским историческим трагедиям, так и по отношению к трагедиям других народов, прежде всего к Голодомору. Долгие годы агитпроп боролся и продолжает бороться против толкования этой трагедии как геноцида украинцев. Если уж не удается трагедию замолчать, то надо ее обезличить такова логика этих действий. Ибо обретут лицо украинцы, начнется это и у русских, продолжающих оставаться массой. А это в планы власти не входит. И в планы оппозиции тоже.

Вот суждения статусных вольнолюбцев без имен и ссылок, ибо это повторение распространенных клише. Перестройка была ужасна, так как привела к власти националистов в бывших союзных республиках. А надо было тихо, спокойно перерождаться. И тогда мы сохранили бы великий и могучий Советский Союз, в котором была великая и свободная культура.

Вот на этом я остановился бы подробнее. Про гнусных националистов любимый тезис Дмитрия Быкова, но не его одного. О том, что в Украине национализм взял верх над демократией, с которой он несовместим, говорит Евгений Ясин учитель и наставник как бы либеральных экономистов, так много делающих для Кремля[5]. И никто в России на задает простой вопрос: как так получилось, что диктатура Лукашенко строит свою идеологию на противостоянии национальному возрождению. Вплоть до запрета национального флага и герба, замены его символикой, отсылающей к советским временам.

Но продолжим. Война кошмарна, но нельзя поддерживать санкции против своей страны и выступать за ее поражение. Крым, безусловно, должен принадлежать России. Но отнимать его следовало более деликатно, не так грубо, не столь вызывающе. Интуитивно и русская власть, и русское общество противятся и другому. Это неприятие трагедии в собственной истории и непризнание права других народов на трагедию. Сейчас Украина переживает очередной акт национальной трагедии. Не могу и не хочу врать ни украинцам, ни моим соотечественникам: пока в мире нет силы, которая могла бы должным образом противостоять русской тоталитарной экспансии.

Но есть еще надежды на то, что достаточно сменить Путина… И что? вспомним, что было после смерти Сталина. Дело врачей и все, что за ним должно было последовать, прекратилось исключительно потому, что пошли внутренние разборки в органах. И те из чекистов, кто попал потом под раздачу,  а это единицы  оказались у стенки и за решеткой по тем же причинам. Ни в Берлине, ни в Будапеште, ни в Новочеркасске никакой оттепели не заметили, потому что имперское расширение и подавление любых социальных протестов — это не сталинская политика, даже не советская, а русская.

Почему должна перемениться политика на постсоветском пространстве сейчас в случае смены первого лица, совершенно непонятно. Все, что с этой политикой связано, — многоуровневый, разномасштабный, разноименной бизнес. Война заложена уже в бизнес-планы, социальную структуру и массовую культуру нынешней России, стала частью ее образа жизни и идентичности.

Гибридная война

С целью захвата власти большевики рассыпали русскую империю в семнадцатом году и кроваво восстановили в 1922-м. И в дальнейшем она только расширялась. Новая русская элита с той же целью отказалась от Советского Союза, а сейчас вновь собирает его. Русская империя возрождается, неся народам то, что она несла на протяжении всей своей истории, – деградацию и рабство.

Сейчас не проверишь  можно надеяться только на будущие изыскания  но сдается мне: если бы Москва не отозвала Януковича, все равно произошла бы аннексия Крыма и отпадение Донбасса. Слишком многое говорит о глубокой и долгой подготовке этих действий. Нападение на Украину — это прямое следствие всего проделанного внутри страны после ликвидации СССР — в экономике, законотворчестве, политике внутренней и внешней, в культуре и социальной сфере. Оно продумано, спланировано и подготовлено. Это не акт отчаяния, не импульсивное действие, не конец империи, а начало ее наступления по всему миру. Война против Украины сделала очевидным колоссальный мобилизационный потенциал власти. Выявила она и консолидированность социума.

Слово найдено генералами НАТО — гибридная война. Осталось только разобраться, носителем чьих генов оказался этот гибрид. Гитлеровское, сталинское, хрущевское и брежневское наследие очевидно. Как и наследие ЧКГБ и ГРУ, точнее сказать, их многолетняя практика. Но у гибридной войны путинской России есть еще один пример для подражания — терроризм, исходящий от государственных и квазигосударственных образований. Таких было много, включая Советский Союз. Есть они и сейчас. И все наследие русской империи, как бы она ни называлась, наследие Византии и Золотой Орды актуализировано ныне в политике Кремля.

Вспомним Афганистан. Мы привыкли говорить о бесславно проигранной войне. Но разве два миллиона убитых и пять миллионов беженцев плюс разорение и без того самой бедной страны мира это не победа в системе ценностей русского тоталитаризма? Безусловно, победа. Потому что это была террористическая война, как и та, что ведется Россией в Сирии. Уничтожается мирное население, чтобы ему неповадно было поддерживать оппозицию. А ИГИЛ по-прежнему в силе. И афганская война завершилась тем, что исламский экстремизм только окреп и усилился. И гибридная война, в сущности, разновидность войны террористической.

Криминализация девяностых следствие афганской войны и милитаристской пропаганды, начавшейся, кстати, в перестройку. Афганистан до нее был запретной темой. До сих пор мало говорится о том, что тогда было очевидным из ежедневных информационных сообщений: ветераны Афганистана, а позже других войн стали кадровым резервом преступного мира на всех его уровнях. Тоталитарная варваризация как раз в том, чтобы сделать войну привычным делом и обычным состоянием страны. Все это отдельные наблюдения над той Россией, которая «над миром серой массою нависла». Но по ним можно понять, что миру придется иметь дело со «страной наоборот», применительно к которой нужна своя логика.

Война вошла в масс-медиа и в массовую культуру в качестве повседневного явления. Как погода. Совместными усилиями новостников и сериальщиков. То есть для жителей России это обычное состояние. Обыденное и постоянное. Тем и отличаются тоталитарные государства от демократических. И потому выиграть войну традиционными способами у России невозможно. Эта война не ведется в категориях победы и поражения. Это естественное состояние русского этноса и русского социума во все времена. Можно называть это варварством, можно ордынством. Это или нашествие, или набеги, каким был набег на Грузию. Или гибридная война. К войне с Украиной Россия подошла уже с большим опытом дестабилизации соседних стран.

Причины нападения России на Украину не расчленяемы, представляют собой некое единство, которое может и должно быть названо тоталитарным, потому что это нападение страны, где складывается тоталитаризм, на страну, строившую демократию. Это важнейшая составляющая формирования новой тоталитарной империи, находящейся на подъеме. Отделить в ней политику от экономики, внешнее от внутреннего совершенно невозможно. Тоталитарная целостность требует иной социальной оптики и политологической методики.

Невозможен и прямой перенос прежнего тоталитарного опыта на нынешнюю модель. Начинают вспоминать про цинковых афганских мальчиков, постепенно настраивавших население против войны. Но в Афганистане воевали призывники, которые уже со второй чеченской к боевым действиям не привлекаются. Сейчас воюют профессиональные убийцы, среди которых очень много социопатов, собственных семей не создавших и со своими родственниками связь потерявших. И потому никакого общественного движения по поводу их гибели не будет.

Мы наблюдаем конкретный социальный процесс формирование новой касты профессиональных убийц. Именно убийц, а не воинов. Они нацелены не на защиту отечества, не на войну с равным противником, а на то, чтобы действовать тайно, без документов, погон и нашивок, скрывая свою принадлежность к той стране, которой присягали, к той армии, в которой служат.

Это каста профессиональных подлецов, и их семьи живут в такой же подлости. И эти профессионалы ни на минуту не задумаются, когда им прикажут делать в России то же самое, что они творят в соседних странах, перейдут из террористического спецназа ГРУ во вновь созданную Росгвардию, предназначение которой террор против собственного населения. Очень важная тема связь имперского расширения с особенностями социального устройства и экономики России. Круг конкретных проблем огромен, но никто этим не занимается. И я лишь попробую их обозначить.

Русские интервенты в Украине являются частью общей социальной системы. Они боеспособны, обучены и не имеют моральных ограничений. Сказки о разваливающейся армии, которые в ходу в СМИ и социальных сетях, описывают ситуацию с точностью до наоборот. Это уже понятно западным аналитикам. Не буду ссылаться на то, что русская армия накопила многолетний с семидесятых годов опыт боевых действий, что в нее вложены огромные деньги, что она вполне соответствует технологическому и интеллектуальному уровню современного военного дела. Русская армия и это самое главное столь же органична общественному, политическому и экономическому устройству России, как соответствовала она ему при Петре I, Екатерине II, Сталине и Брежневе.

В советские времена армия выполняла социализирующие функции для всего мужского населения страны. Сохранила она их и теперь, но отделила их от собственно военных, что ее заметно усилило. Контрактники, вытеснившие срочников еще в ходе первой чеченской войны, сформировали особую социальную касту.

В русской прессе мотивацию контрактников объясняют невозможностью найти работу. На это слышатся возражения: работа всегда есть. Спор этот бесполезен, потому что сводит все к одному примитивному вопросу. А он часть общей проблемы проблемы социализации, соответствия имущественных и социальных статусов, которые далеко не всегда находятся в прямой зависимости друг от друга. Вся социальная система России глубоко милитаризована, работает на войну. И далеко не всегда эта милитаризация очевидна. Имущественное расслоение общества на грани поляризации  выталкивает людей в армию. Тем самым они выводятся из общественно-политического пространства. Этому содействуют и отсутствие институтов социальной защиты, и ничтожество профсоюзов, так и оставшихся государственно-рептильными, и все те же медиа с их культом войны и насилия во всем от информационных программ до сериалов и развлекательных шоу.

Социальная жизнь устроена так, что приводит человека на войну, как в девяностые годы приводила в криминалитет. Тогда криминализация и призонизация, сейчас милитаризация, но уже на основе достижений прежних лет. Криминальная милитаризация. Путинский режим старается позиционировать себя в противопоставлении «лихим девяностым» это клише повторяется много лет при каждом удобном случае. Но на самом деле внутренняя и внешняя политика Кремля прямое продолжение той эпохи, перенос «понятий» — нравов и обычаев преступного мира на внешнюю и внутреннюю политику, на международные отношения и управление страной.

Во всех лагерных воспоминаниях и в нынешних репортажах видна связь жестокости по отношению к ближнему с жестокостью по отношению к себе. Саморубы, проглоченные бритвы, прибитые к шконке мошонки, коллективно вскрытые вены  все это признаки настоящего человека в блатном понимании, героя. Среда в казарме, особенно в спецназе, боец которого должен быть готов к суициду или к тому, что его убьют свои, в сущности, ничем не отличается от лагерной по своей внутренней первобытной природе. Одни инициационные обряды чего стоят. По тем же понятиям живут дворовые компании, поставляющие рекрутов для организованной преступности, полиции, контрактной армии, бизнеса. Та же атмосфера в школах и семьях. На этом вырастает правящая элита и ее рабы, олигархи и бомжи, интеллектуалы и бандиты.

Весьма часто очередное безобразие от президентского до околоточного уровня сопровождается в России восклицаниями «оккупанты!», «захватчики!», «оккупационный режим!» Красиво, но бессмысленно, о чем предупреждали и Ремарк (нацисты не с Луны свалились), и Солженицын (люди в погонах ГБ того же происхождения, что и все).

Режим может производить впечатление оккупационного только на тех, кто не имеет представления о том, как росло и развивалось абсолютное большинство населения в СССР и сейчас в России. Это большинство не читало в детстве «Денискиных рассказов» и «Винни-Пуха». Не читает и сейчас. Его социальный опыт формировался в первобытных по происхождению и уровню социальных иерархиях двора, улицы, школы, ПТУ, спортшкол и секций. Он закреплялся у кого на зоне для малолеток, у кого в армии, у кого во взрослой тюрьме. Опыт этот проецировался и на высшую школу, а потом трансформировался во взрослой жизни.

В 2011 году Лев Гудков так сказал о человеке тоталитарном: «Это человек государственный, то есть воспитывавшийся в системе тотальных институтов, когда рядом с ним практически, рядом с государством не было никаких сфер [6]

Весьма неточно. Во-первых, совершенно игнорируется доказанное Ханной Арендт разрушение государства в ходе становления тоталитаризма, потому что государство до сих пор трактуется русскими социологами по-ленински вульгарно. Во-вторых, совершенно не учитывается огромный опыт исследования в мировой исторической и социальной науке структур повседневности, веками устойчивых форм жизни, описываемых исключительно русской литературой. Игнорируется также роль советской тоталитарной семьи, воспетой Кочетовым. Речь не об ужасах коммуналок, повседневном насилии и бытовой преступности, хотя и это весьма показательно. Есть еще и роль матерей-убийц (в психологическом значении термина) в становлении хомо советикус, страх семьи перед школой, семейная незащищенность и родительское предательство.

Так что никак не получается, что рядом с советским человеком “не было никаких сфер», кроме государства. Причем на всех социальных уровнях и во всех социальных закоулках: И коммуналка такая сфера, и двор, и собственная семья, и деревня. А у миллионов обитателей многонационального Советского Союза тейп, махалля, землячество. О государстве это все так, по верхам. И циклического воспроизводства одного и того же общественного устройства не объясняет. Но поскольку воспроизводство это всех устраивает, то и знание невостребовано. Что объяснимо: в России связи между фундаментальным знанием и операциональной сферой нет.

Вот из этого повседневного опыта, из порожденных им нормативности и консенсуса и выросла нынешняя политическая культура, объединяющая абсолютное большинство населения, вовсе не считающего власть оккупационной. Напротив, она в доску своя, родная, с детства знакомая, понятная и прозрачная.

Это все про связь имперского расширения с социальной политикой. Но есть еще и другое связь с бизнесом самых разных уровней и масштабов. На высшем уровне здесь самый главный бизнес освоение бюджета. Захват Крыма это еще и перемещение всей машины освоения денег налогоплательщиков из олимпийского Сочи на аннексированную территорию. Но это только верхушка. Разумеется, имперское расширение и поддержка сепаратизма губительны для экономики России. Но не для сложного многоуровневого бизнеса, который десятилетиями развивается вокруг Приднестровья и Абхазии. И уже сложился вокруг Крыма и Донбасса.

С 1992 года все конфликты на постсоветском пространстве имеют бизнес-составляющую. Криминальную и не очень, бюджетную и коммерческую, масштабную и мелкую. Разоренное Приднестровье, омертвевшая Абхазия, нищая Южная Осетия результат этой деловой активности. Таковы же перспективы Крыма и Донбасса. Причем бизнес этот складывается не только в самой России, но и в тех странах, от которых отторгнуты эти территории, не говоря уж о самих территориях.

Агрессия против Украины сильно отличается от других актов международного терроризма России. Прежде всего, тем, что она проходит в совершенно иной коммуникационной среде, отличной даже от той, что была при брежневском вторжении в Афганистан. Нынешний русский режим сумел преодолеть страхи своих предшественников перед средствами массовой коммуникации. Он не замалчивает происходящее, напротив, он сделал войну против Украины главной темой псевдоинформационных сериалов, идущих по всем телевизионным каналам. При освещении нападения на Грузию участие регулярных частей не скрывалось, но глубина и длительность общественного психоза были иными.

Не делается секрета из использования самых подлых методов. Слова Путина о живом щите перед героическими русскими войсками стали директивой для террористов, среди которых полно русских специалистов по грязным войнам. Нет недостатка и в обосновании агрессии против Украины, причем речь идет не о кремлевских идеологах, а об относительно независимых литераторах, и тех, кто именует себя интеллектуалами.

Однако не они главные в гибридной войне. И даже не создатели информационных сериалов и сериальных новостей. Мы наблюдаем триумф технологии, триумф технологического фетишизма, обнуляющего индивидуальность. Гибридная война явление современное. Она полностью соответствует тому уровню развития массовых коммуникаций, когда и социумы, и картины мира атомизированы до крайней степени, до полной невозможности генерализации, концептуализации и систематизации знания о происходящем.

На всех уровнях социума и политикума, во всех его субкультурных общностях знание сводится к набору мемов: хунта, бандеровцы, американская агрессия, национальный подъем, революция достоинства, майдаунатые, распад России, цены на нефть и прочее. Это даже не прежние клише, которые тщились хоть что-то объяснить и обобщить. Это именно мемы, существующие ситуативно, виртуально и на связь с реальностью не претендующие. Потому наиболее острые напоминания реальности о себе крайне болезненны и от них отмахиваются.

И опять классики все предусмотрели. Ленин называл Троцкого Иудушкой лишь потому, что слово красивое. Тем самым он демонстрировал незнание текста романа «Господа Головлевы» и непонимание головлевщины. Лев Давидович был великим практиком, создавшим РККА. И это только одно его достижение. Крах же Порфирия Головлева был обусловлен его полной практической несостоятельностью:

«Но именно ни “устроить”, ни “сообразить” он ничего не был в состоянии. Мысль его до того привыкла перескакивать от одного фантастического предмета к другому, нигде не встречая затруднений, что самый простой факт обыденной действительности заставал его врасплох. Едва начинал он “соображать”, как целая масса пустяков обступала его со всех сторон и закрывала для мысли всякий просвет на действительную жизнь».

Вот при таком состоянии умов в собственной стране и в той, на которую нападаешь, и можно с успехом вести гибридную войну, сочетающуюся с гибридным миром. А достигается это состояние вот это главный парадокс только в открытом информационном обществе.

Нужно признать очевидное. В современном мире повелителем мемов, сохраняющим связь с реальностью, способность к целеполаганию и к действию в рамках некой целостности является Кремль. Дело привычное такое уже случалось с рейхсканцелярией и тем же Кремлем. Без интернета и без телевидения, которые сейчас на стороне тоталитаризма, но было, было. И без усилий это непреодолимо.

Ныне политологи и историки рассматривают альтернативную модель взаимодействия Украины и России, которая могла бы возникнуть на основе сотрудничества и взаимоуважения. Дело нужное и поучительное, но такая модель, чтобы иметь отношение к реальности, должна исходить из принципиально иного внутреннего устройства России. Так что очередное «как могло бы быть, если» должно под «если» разуметь не другого человека во главе России, а совсем другое население.

И не надо гадать, зачем Кремлю Украина Украина ему совершенно не нужна, одни расходы и хлопоты. Все делается исключительно для укрепления власти в России. Угроза этой власти мирное и свободное развитие Украины и других народов бывшего СССР. В войне с этими народами заключаются гарантии власти Путина или кого там захотят поставить вместо него. Кроме того, война отвечает интересам огромного числа людей и структур на самых разных уровнях. Это важнейшая составляющая и миллиардных, и копеечных бизнесов.

И потому остановить войну невозможно. Есть только один способ капитуляция Украины по крымскому образцу. Но это остановит войну лишь в Украине: продолжение последует по всему периметру границ и далее в Европе. Капитуляция может произойти по требованию ЕС и США не только в случае ядерного шантажа, но и при угрозе полномасштабного вторжения. Да и нет в Украине консолидации, необходимой для сопротивления. Как и нет оснований полагать, что России не удастся оккупировать всю Украину и подавить партизанское движение. В прошлом веке два раза она это проделала.

Но капитуляция пока никому не нужна, хотя и по самым разным причинам. Постоянная война становится важнейшим фактором деловой, политической, социальной, культурной, повседневной жизни не только для России, не только для Украины, но и для Европы и США. Предстоит еще тысячу раз убедиться в правоте поговорки: кому война кому мать родна.

Продолжение последует.

Заказать книгу можно здесь: ridero.ru

[1] slon.ru

[2] ria.ru

[3] day.kiev.ua

[4] day.kiev.ua

[5] liberal.ru

[6] svoboda.org

 

June 14, 2017

keywords: , ,

printe-mailshare

advertisement