LOGIN

LIFE

Matka Vlasti vs Томаш Масарик

Наш человек в русской службе «Радио Свобода», выпускник 10-й гомельской школы Ярослав Шимов, ответил на вопросы сайта istorex.ru по чешской истории, исторической памяти и осмыслению важнейших событий недавнего прошлого в этой стране.

Если сравнивать поднимаемые историками, литераторами, политиками вопросы прошлого и современности и уровень дискуссий в научной среде и в СМИ Чехии и Беларуси — то лучше не сравнивать вообще. Пропасть как минимум в 150 лет. При том, что БНР была провозглашена на полгода раньше Чехословацкой республики и Скарына в Праге на рынке паленой крамбамбулей и зубриным филеем не барыжил.

Шимов Ярослав Владимирович (р. 1973) – историк и журналист, специалист по новой и новейшей истории стран Центральной Европы. Вырос в Белоруссии, учился в Московском университете на факультете журналистики. Затем закончил аспирантуру Института славяноведения РАН, защитил диссертацию по истории политических партий Чехословакии и Чешской республики. Кандидат исторических наук (2003). Основная тема работ Я. Шимова – история монархии Габсбургов. Ей посвящены его книги «Австро-Венгерская империя» (2003, 2-е изд. – 2014), «Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи» (2011, 2-е изд. – 2015; в соавторстве с А. Шарым), сборник статей «Перекресток. Центральная Европа на рубеже тысячелетий» (2002). Кроме того, является автором книги «Меч Христов. Карл I Анжуйский и становление Запада» (2015), ряда научных и научно-популярных статей, посвященных истории стран Центральной Европы. С 1999 года Я. Шимов живет и работает в Праге. Международный обозреватель русской службы «Радио Свобода».

 

Будущий, 2018 год – это год 4-х поистине грандиозных юбилеев чешской истории. Во-первых, это год 100-летия со дня провозглашения в октябре 1918 г. Чехословацкой республики, т.е. возрождения в новой форме полноценной  чешской государственности после 300-летнего перерыва. Во-вторых, это год 80-летия мюнхенского соглашения западных лидеров Чемберлена и Даладье с Гитлером осенью 1938 г., прямым следствием которого явился крах Первой чехословацкой республики (со школьной скамьи всем нам памятен мюнхенский сговор). В-третьих, это год 70-летия февральского 1948 г. коммунистического переворота и установления в Чехословакии коммунистического режима советского типа. И наконец, это год 50-летия Пражской весны 1968 г., одного из наиболее интригующих политических экспериментов второй половины XX в., подавленного, как известно, силой оружия армий 5 стран Организации Варшавского договора. За каждой датой стоит значительное событие национальной истории независимо от того, с каким знаком  – плюс или минус – мы его сегодня оцениваем. Нет сомнений в том, что чешские историки загодя готовятся отметить каждый из этих юбилеев, может быть есть уже анонсы каких-то будущих масштабных юбилейных проектов (издательских, в том числе вводящих в оборот новые архивные источники; музейно-выставочных; конференций; проектов в области кино и т.д.). Ждать ли нам каких-то кардинальных переоценок этих четырех «больших восьмерок» (1918, 1938, 1948, 1968)  в чешской истории XX в.?

Да, «роковые восьмерки» (osudové osmičky) – это частая тема чешской историографии, литературы и публицистики. Безусловно, в 2018 году обо всех перечисленных юбилеях будут вспоминать не раз. Сейчас, наверное, еще рановато говорить о каких-то конкретных мероприятиях, хотя в них наверняка не будет недостатка. Но я не думаю, что следует ожидать каких-либо кардинальных переоценок исторического значения «восьмерок». Относительно каждой из них в чешской исторической науке и общественном мнении существует в целом устоявшийся консенсус. Это не значит, что время от времени не возникают дискуссии по поводу роли и значения тех или иных событий или персоналий, сыгравших свою роль в событиях «роковых восьмерок». Такое случается, например, при обнаружении и публикации тех или иных документов, ранее не доступных научной и более широкой общественности. В то же время, на мой взгляд, процесс определенного смещения акцентов в оценках «роковых восьмерок», имевший место в посткоммунистический период, в целом завершен, сейчас уже могут обсуждаться только детали.

Скажем, почти никто не подвергает сомнению позитивный для национального развития чехов и словаков эффект обретения независимости в 1918 году. Но при этом империя Габсбургов, в результате крушения которой это произошло, уже не рисуется, как когда-то, реакционной «тюрьмой народов», а скорее имевшим свои недостатки, но достаточно либеральным и цивилизованным государством, довольно много давшим за почти 400 лет его существования и своим чешским подданным. Февраль 1948 года оценивается как силовой захват (под формально законным предлогом, в результате кризиса многопартийного правительства) власти Коммунистической партией, которая опиралась на поддержку СССР, ставшего гегемоном Восточной Европы.

Применительно к событиям 1968 года консенсус тоже есть: реформы «пражской весны» были благородной и идеалистической, но по сути своей утопической попыткой демократизировать и «очеловечить» коммунистическую систему, которая по своему характеру слабо поддавалась реформированию. Вторжение войск стран Варшавского договора во главе с СССР в августе 1968 года в Чехословакию (т.н. операция «Дунай») однозначно воспринимается чешским обществом как грубый и необоснованный акт агрессии. Отсюда, например, вполне солидарная негативная реакция самых разных политических сил Чехии (включая представителей президента Земана, который считается одним из главных симпатизантов Кремля среди чешских политиков) на показ по российскому телевидению в 2015 году фильма «Варшавский договор. Рассекреченные страницы», де-факто оправдывавшего вторжение.

Чешские земли, как мы знаем, еще в Средние века интегрировались в Габсбургскую монархию, причем поражение 1620 г. у Белой горы поставило под угрозу даже само существование чехов как государственной нации. Тем не менее возрождение чешской национальной идеи в XIX в. в немалой мере происходило под знаком австрославизма, вспомним хотя бы идеи  Франтишека Палацкого о специфике чехов как австрийских славян и о монархии Габсбургов как  о «европейской необходимости», позволяющей не только не допустить хаоса в Средней Европе, но и сохранить малую чешскую нацию, стиснутую между двумя колоссами – российским и немецким. Позже, в начале XX в., в сознании образованных чехов возобладало разочарование в Габсбургах и их империи, в способности ее реформироваться. Я думаю, что после гибели от пули сербского террориста наследного принца Франца Фердинанда, серьезно думавшего о реформации монархии с учетом чешских интересов, чехи мало могли надеяться на то, что габсбургский проект подлежит трансформации, способной устроить чехов. Вся чешская элита в годы первой мировой войны делает выбор в пользу Антанты. Я помню свою беседу 10-летней давности с одним чешским историком, который заметил: в 1918 г. назвать себя монархистом и апологетом Габсбургов – это было все равно, что грязно выругаться в приличном обществе. И все-таки в сегодняшней чешской исторической памяти насколько значительное место занимают представления о чешских землях как о неотъемлемой составной части не просто среднеевропейского, но и габсбургского пространства? Понимание того, что чешскую историю нельзя представить себе без сильного присутствия в ней этой самой выдающейся в мировой истории династии монархов?

Я бы расставил акценты несколько иначе. Несмотря на напряженные отношения чешской и немецкой этнических общин в землях короны св. Вацлава, составлявших важную часть монархии Габсбургов, и борьбу чешской политической элиты за бóльшую государственно-политическую автономию, вплоть до начала Первой мировой войны активные сторонники независимости на чешской политической сцене не преобладали. Более того, сторонниками сохранения многонациональной империи были, к примеру, многие чешские социалисты (в частности, Богумир Шмерал, ставший позднее одним из лидеров Компартии Чехословакии).

Реформированная, проводящая более активную социальную политику габсбургская монархия представлялась им более приемлемым вариантом развития, нежели «буржуазно-националистическая» республика. В этом интересы социалистов (как чешских, так и австрийских, и югославянских) тактически совпадали с интересами венского двора. Размежевание между чешской политической репрезентацией и Габсбургами произошло уже в годы войны, причем ближе к ее концу: еще в 1916 году Чешский союз, объединявший чешских депутатов рейхсрата – парламента западной части Австро-Венгрии, распущенного после начала войны, – выступал со вполне верноподданническими заявлениями.

Перелом произошел уже в правление последнего императора Карла (1916 – 1918) под влиянием неудач на фронте и обострившегося кризиса в тылу. Поскольку в 1918 году политическое лидерство на чешской сцене всё больше переходило в руки антигабсбургской эмиграции во главе с Т.Г. Масариком и Э. Бенешем, имевшей прочные связи с державами Антанты, открытая фронда по отношению к Вене становилась модной – но это, подчеркну, была ситуация, характерная лишь для последних месяцев войны.

Республиканская идеология подразумевала создание своего исторического мифа, в котором монархии Габсбургов было отведено место «тюрьмы народов», а периоду после битвы на Белой горе – ярлык «эпохи тьмы» (doba temna). Пагубность разрушения единого политического (и отчасти экономического) пространства Центральной Европы, каким являлось габсбургское государство, сознавали немногие чешские деятели межвоенной эпохи, в основном представители правой части политического спектра.

Например, глава Верховного суда Чехословакии в 1930-е годы Эмиль Гаха, избранный после Мюнхенского соглашения президентом недолговечной Второй Чехо-Словацкой республики (1938 – 1939), а затем остававшийся президентом созданного нацистскими оккупантами «Протектората Богемия и Моравия» (1939 – 1945), печально заметил как-то в начале 1940-х: «Ничего этого, видимо, не было бы, не будь разрушена старая Австрия». Однако репутация Гахи и некоторых других деятелей, запятнавших себя сотрудничеством с Третьим рейхом, долгое время не позволяла историкам и общественному мнению увидеть правду, содержавшуюся в их ностальгически австрофильских заявлениях. Коммунистам же, пришедшим к власти в 1948 году, и вовсе ни к чему было обелять «реакционную» монархию – хотя их взгляды на «буржуазную» межвоенную республику тоже были весьма критическими.

Сейчас отношение общественности к габсбургской части исторического наследия Чехии заметно изменилось. Стереотип «эпохи тьмы» ушел в прошлое. Общепризнанно, что при Габсбургах чешские земли пережили периоды бурного социально-экономического роста, а ряд реформ, санкционированных монархией – например, реформа системы образования в конце XVIII века, при Марии Терезии и Иосифе II – способствовал и развитию чешской национальной культуры и самосознания (хотя понятно, что сознательно такой задачи габсбургские императоры перед собой не ставили). В последние 20 – 25 лет в Чехии был заметен даже определенный «габсбургский бум»: вышло огромное количество посвященных династии и возглавлявшемуся ею государству научных и популярных работ, авторства как здешних, так и зарубежных историков; в прессе и на телевидении появилось множество программ и публикаций о периоде до 1918 года.

Особенно ярко это проявилось в мае текущего года, когда отмечалось 300-летие со дня рождения королевы-императрицы Марии Терезии (1717 – 1780, правила с 1740). Сразу несколько популярных газет и журналов выступили с обширными публикациями об этой исторической фигуре в весьма уважительном духе (еженедельник «Респект» даже озаглавил свою статью Matka vlasti – «Мать родины»). В эти же дни открылась посвященная Марии Терезии выставка. Несколько лет назад был восстановлен памятник императору Францу I (1792, в качестве австрийского императора 1804 – 1835) на одной из пражских набережных. Возможно, будет восстановлен Марианский столп на Староместской площади – сооружение, считавшееся символом католицизма и «чуждой» габсбургской власти и уничтоженное осенью 1918 года, в момент провозглашения независимости Чехословакии.

В то же время сами события 1918 года по-прежнему остаются в центре чешского исторического сознания как одна из вершин государственно-политического развития этого народа. «Реабилитация» Габсбургов не привела к «очернению» наследия Первой республики и ее лидеров. В современном историческом сознании чехов они мирно уживаются: независимость (день ее провозглашения, 28 октября, остается государственным праздником) трактуется как естественный этап эмансипации чешского народа. Республике воздается должное как более современному по сравнению с монархией воплощению принципов демократии – в новой, национальной «рамке».

Поколение молодежи, вступавшей в жизнь в 1940-е годы, сформировалось под знаком недоверия к западным демократиям, предавшим в Мюнхене в 1938 г. не только чехов, но и идеалы подлинной демократии. Об этом не раз писали в своих мемуарах, говорили в своих интервью З. Млынарж, Ч. Цисарж, другие видные деятели Пражской весны. Без полевения сознания чешской интеллигенции в 1940-е годы, вполне объяснимого разочарованием в западной демократии под влиянием мюнхенского опыта, едва ли  можно объяснить поддержку коммунистов в конце 1940-х годов теми, кто впоследствии посвятил себя поискам путей реализации своего идеала  –  «социализма с человеческим лицом»? А как сегодня оценивается в Чехии Мюнхен-38 и его долгосрочные последствия для Чехословакии?  

В 1990-е и отчасти 2000-е годы шла дискуссия о Мюнхене-1938, начало которой положила вышедшая в 1989 году работа эмигрантского историка Яна Тесаржа «Мюнхенский комплекс, его причины и последствия». Тесарж пытался показать, что события осени 1938 года были следствием не только (и даже не столько) вероломства и предательства западных союзников, бросивших Чехословакию на съедение Гитлеру, сколько конкретных внешнеполитических и военно-стратегических ошибок, совершенных чехословацким руководством в межвоенный период – в частности, просчетами в военном строительстве и чрезмерными надеждами, возлагавшимися Прагой, вопреки фактам и логике, на помощь прежде всего Франции.

Кроме того, Тесарж обвиняет чехословацких политиков в определенной инфантилизации общества, в распространении необоснованных надежд и культивировании странной смеси несамостоятельности («Запад защитит нас от Германии») и надменности («Чехословакия – самая передовая страна Центральной Европы, восточный форпост демократического Запада»). Результатом этого был глубочайший психологический кризис и надлом чехословацкого общества после Мюнхена, оказавший сильное влияние на состояние чешского исторического сознания и психологии на многие десятилетия вперед.

Оценки Тесаржем событий 1938 года и их влияния на чешскую историю и массовое сознание казались «еретическими» в момент их появления и вызвали серьезную полемику на протяжении ряда последующих лет. Этому способствовали и исторические обстоятельства – падение коммунистического режима и расширение пространства для свободной дискуссии на исторические темы. Однако сейчас «тесаржовская» версия Мюнхена и его последствий в целом стала частью мэйнстрима – в том смысле, что просчеты и слабости межвоенной Чехословакии, неоднозначность фигуры президента Бенеша и его политики, психологическая слабость позиции официальной Праги, прежде всего Бенеша, в решающие дни сентября 1938 года признаются в качестве существенных факторов, повлиявших на ход тогдашних событий и оказавших воздействие на чешское (и отчасти словацкое) национальное самосознание в последующем.

В то же время нарратив предательства союзниками – и отчасти собственными властями – «народа, готового воевать» (в качестве примера такой готовности приводится быстро и успешно осуществленная всеобщая мобилизация 23 сентября 1938 года) доминирует в чешском историческом сознании, проявляясь не только в научных публикациях, но и в оценках тогдашних событий современными политиками и СМИ, а также в произведениях масс-культуры. В этой связи можно упомянуть два недавно вышедших чешских фильма – «Потеряны в Мюнхене» (Ztraceni v Mnichově) (2015) режиссера Петра Зеленки и «Масарик» (2016) режиссера Юлиуса Шевчика. Первый в жанре гротеска (один из «персонажей» фильма – попугай, якобы принадлежавший в 1938 году французскому премьеру Даладье и повторяющий некоторые фразы, которые произносились в ходе мюнхенских переговоров), по сути дела, работает с версией тех событий, предложенной Яном Тесаржем.

Второй рассказывает о связанном с Мюнхенскими соглашениями драматическом периоде жизни Яна Масарика, сына основателя и первого президента Чехословакии Томаша Г. Масарика, в предвоенные годы – чехословацкого посла в Лондоне, позднее – министра иностранных дел. Тут мы встречаемся с более «классической» интерпретацией событий 1938 года, в целом симпатизирующей Эдварду Бенешу, чье решение принять условия Мюнхена преподносится как вынужденное и крайне болезненное, но верное и по-своему мудрое. Как бы то ни было, оба фильма символизируют тот самый консенсус по поводу Мюнхена, достигнутый в результате дискуссий посткоммунистического периода: Чехословакия в 1938 году – небезупречная, но жертва жестокой игры великих держав. Момент, на который вы обращаете внимание, – левый поворот в чешской политике в 1940-е годы и его связь с Мюнхеном и его последствиями – тоже стал вполне распространенным в историографии и общепризнанным тезисом.

Чехословацкая республика образца 1918 г. была по сути новым чешским госпроектом, к реализации которого в силу конкретных обстоятельств были подключены (подвёрстаны) и недавние венгерские подданные – словаки. Нет сомнений в том, что Первая Чехословацкая республика была одним из наиболее удачных, наверно самым удачным детищем Версальской системы. Но мне вспоминается высказывание выдающегося венгерского политического мыслителя Иштвана Бибо. Венгры в межвоенной Чехословакии, писал он, едва ли могли пожаловаться на дискриминацию. Однако если словаков могло связать с новым чешским госпроектом языковое родство с чехами, а судетских немцев в какой-то мере могла притянуть давняя традиция богемско-моравского земельного патриотизма (мы помним, что граф Тун, не знавший чешского языка, был выдающимся политиком XIX в., движимым идеей богемского земельного патриотизма), совсем иным было положение с венграми. Их никто в масариковской Чехословакии по большому счету не обижал, заметил Бибо. Нелепым был, однако, сам факт пребывания 700 тыс. компактно проживавших венгров в стране чехов и словаков, нашедших друг друга на основе идеалов славянского братства. Нет ли в сегодняшней чешской исторической науке и исторической памяти осознания некоторой структурной ущербности масариковского госпроекта, как и несколько критического отношения к опыту национальной политики в межвоенный период? А также некоторого критицизма в отношении чехословацкой внешней политики? Т.е. критики ее главного архитектора Э. Бенеша за недостаточную гибкость, излишний «версальский догматизм»? И насколько сегодня в Чехии велика в исторической памяти ностальгия по временам Первой Чехословацкой Республики?

Отчасти я уже ответил на этот вопрос выше, рассказывая о современном восприятии Мюнхена-1938. Безусловно, оценки исторического наследия «масариковской» Чехословакии, появившиеся в последние пару десятилетий, более критичны – а лучше сказать, объективны, – чем те, что звучали в первые годы после «бархатной революции», когда Первая республика рассматривалась как воплощение исторического идеала чешского народа, передовое и демократическое государство, которое ждал незаслуженный трагический конец. Нынешние оценки более взвешенны, и в этом заслуга не только упомянутого мною Яна Тесаржа, но и многих других историков. Среди них – Антонин Климек с двухтомной монографией «Борьба за Град» (Boj o Hrad), где впервые с привлечением множества документов были показаны теневые стороны политической системы Первой республики, включая ее коррупционную составляющую; Ян Гебхарт и Ян Куклик и их работа о Второй республике, анализирующая причины кризиса конца 1930-х годов и краха Первой ЧСР; Збынек Земан и его политическая биография Эдварда Бенеша (любопытна также переведенная на чешский работа французского историка Антуана Маре, посвященная той же исторической фигуре) и т.д.

Отдельный вопрос – межнациональные отношения в Первой ЧСР. Упомянутая вами проблематика, связанная с венгерским национальным меньшинством, честно говоря, остается на периферии чешских исторических исследований – очевидно, потому, что в первую очередь касается ныне независимой Словакии. Гораздо большее внимание уделяется ситуации с судетскими немцами. Определенные критические мотивы в отношении политики Праги к немецкому меньшинству в Первой ЧСР звучат, но применительно к середине и концу 1930-х годов акценты расставляются вполне однозначно: Судетонемецкая партия (Sudetendeutsche Partei) Конрада Генлайна была пронацистской по своей идеологии, непримиримой к ЧСР и активно использовавшейся Третьим рейхом в качестве орудия разрушения чехословацкого государства.

Если говорить о других аспектах национальной политики чехословацких властей межвоенного периода, то можно отметить некоторые исследования, посвященные чехословацко-польским отношениям и Тешинской проблеме – например, «Кислые тешинские яблочки» (Kyselá těšínská jablíčka) Иржи Билека, претендующие на объективное описание этих сложных страниц чешской и польской истории. Достаточно очевидным для современных чешских историков является тот факт, что серия конфликтов, дипломатических ошибок и взаимного непонимания не позволила Чехословакии и Польше создать в межвоенный период военно-политический союз, который был бы способен защитить обе страны от агрессии со стороны Германии – вне зависимости от позиции западных держав. С чешской стороны, однако, большая часть вины за это возлагается на польских деятелей – таких, как прогерманский министр иностранных дел Польши (1932 – 1939) Юзеф Бек, воспользовавшийся осенью 1938 года критическим положением Чехословакии для разрешения Тешинской проблемы в пользу Польши.

Читаю архивный документ 1945 г. – донесение советских политработников из Чехословакии. «Злоба и ненависть к немцам настолько велики, что нередко нашим офицерам и бойцам приходится сдерживать чехословацкое население от самочинных расправ над гитлеровцами». Аналогичных свидетельств в архивах множество. «Великое переселение народов», охватившее миллионы людей во второй половине 1940-х годов, привело к депортации трех миллионов немцев за пределы Чехословакии. Были проекты выселения венгров, не реализованные в полной мере только потому, что не были поддержаны державами-победительницами, включая Советский Союз. А занимают ли какое-то место в сегодняшней исторической памяти факты острого проявления вражды даже к мирным немцам после окончания второй мировой войны (напомним при этом, что гитлеровский террор в Чехословакии не достиг  таких масштабов, каким он был в некоторых других оккупированных странах) ? И нет ли в среде историков некоторого осознания чрезмерности возмездия?    

Не только занимают, но и активно обсуждаются. Это очень болезненная для чешского исторического сознания тема, однако ни в коей мере нельзя сказать, что она каким-то образом замалчивается. Возможно, в этом случае мы имеем дело (конечно, в меньшем размере) с чем-то напоминающим процесс осмысления нацистского прошлого в Германии во второй половине прошлого века. Там о масштабах нацистского насилия и о том, как быть с этой частью исторического пути немецкого народа, как рассчитаться с собственным прошлым, стали более активно говорить в 1970-80-е годы, когда на сцену вышло послевоенное поколение историков, общественных деятелей и просто граждан, лично не связанных с событиями Второй мировой войны.

Нечто подобное, хоть и еще позднее, происходит и в Чехии в отношении истории выселения судетонемецкого меньшинства и сопровождавших его актов насилия. Позднее – с учетом того факта, что до падения коммунистического режима в 1989 году тема насилия в отношении судетских немцев не могла обсуждаться публично, поскольку тогдашние власти полностью разделяли политику правительства ЧСР, осуществившего в 1945-47 годах депортацию (в конце концов, коммунисты уже тогда были ведущей партией правящей коалиции).

Не первый год существуют общественные объединения вроде группы «Антикомплекс», которая занимается исследованием истории Судет, в том числе событий первых послевоенных лет, проводит совместно с немецкой стороной, в том числе с Судетонемецким сообществом (Sudetendeutsche Landsmanschaft), «акции примирения», нередко приуроченные к годовщинам тех или иных трагических событий – например, «марша смерти» судетских немцев – жителей Брно в конце мая 1945 года. В 70-ю годовщину этого события в Брно проводились памятные мероприятия с участием представителей судетонемецкой общины, руководство города опубликовало «Декларацию примирения», высоко оцененную австрийской и немецкой печатью. В последние годы представители чешского правительства и некоторых политических партий регулярно участвуют в качестве гостей в съездах Судетонемецкого сообщества (в этом году гостем такого съезда был председатель входящей в нынешнее правительство Чехии Христианско-демократической унии Павел Белобрадек).

Со стороны судетских немцев, очевидно, тоже вследствие естественной смены поколений, всё реже звучат требования пересмотра декретов Бенеша, в соответствии с которыми осуществлялось выселение немецкого меньшинства. Точнее, отмена декретов сейчас видится большинством судетонемецких политиков как символический акт, который не имел бы конкретных политических и правовых последствий. Тем не менее чешские власти не проявляют готовности к такому шагу, опасаясь возможных исков о возврате имущества, которое было конфисковано у судетских немцев в 1945-47 годах и, как правило, с тех пор уже неоднократно сменило владельцев. Прага указывает в этой связи на Чешско-немецкую декларацию 1997 года, в которой отмечается, что нанесенные друг другу обиды «принадлежат прошлому», а итоги Второй мировой войны пересмотру не подлежат.

Много лет работает Чешско-немецкая комиссия историков, публикующая сборники документов и исследований, посвященных истории чешско-немецких отношений, в том числе и событиям первых послевоенных лет. Комиссия участвовала в разработке методических рекомендаций для средних и высших школ обеих стран. Эти рекомендации связаны с преподаванием «сложных вопросов» двусторонних отношений. Несколько изданий выдержала своеобразная энциклопедия «Исчезнувшие Судеты» (Zmizelé Sudety / Das verschwundene Sudetenland), где подробнейшим образом описана культурная география региона, откуда осуществлялись депортации, его тогдашнее и нынешнее состояние.

Отдельным феноменом последних лет является обширное документальное исследование чешского историка Иржи Падевета «Кровавое лето 1945-го. Послевоенное насилие в чешских землях» (Krvavé léto 1945. Poválečné násilí v českých zemích). Автор с необычайной скрупулезностью собрал документальные свидетельства об актах насилия, совершенных в первые послевоенные месяцы на территории Чехии всеми сторонами – отрядами чехословацкой «революционной гвардии» (на деле нередко превращавшимися в банды убийц и погромщиков), остатками немецких войск, скрывавшимися в лесах, а также военнослужащими Красной армии, чье поведение в ряде случаев выходило за рамки представления о миссии солдата-освободителя. Основной массив собранных Падеветом свидетельств, однако, касается актов насилия в отношении немецкого меньшинства. Эта же тема в определенной мере нашла отражение и в массовой культуре – можно упомянуть, например, фильм режиссера Юрая Герца (самого пережившего в детстве нацистский концлагерь) «Мельница Хабермана» (Habermannův mlýn, 2010) совместного чешско-немецко-австрийского производства.

Но я не хотел бы представлять какую-то идеализированную картину чешского массового исторического сознания в части, касающейся трагических событий 1945-47 годов. В массе своей чехи считают возмездие, которому подверглись судетские немцы после войны, заслуженным и обусловленным поведением этой части граждан ЧСР в предвоенные годы, когда судетские немцы в своем подавляющем большинстве приветствовали отторжение Судет от Чехословакии и установление там нацистской власти. Понимание того, что послевоенная жестокость в отношении гражданского населения была избыточной и позорной, достаточно широко распространено в чешском обществе, однако это не означает, что чехи готовы к восстановлению межвоенного статус-кво – да это уже и невозможно.

Националистические и антинемецкие мотивы иногда возникают в чешской политике. Так, «судетскую карту» пытались разыгрывать в ходе предвыборных кампаний в 2000-е годы две партии с противоположных концов политического спектра: коммунисты и правоконсервативная Гражданская демократическая партия (в тот момент ее лидером был президент Чехии в 2003 – 2013 годах Вацлав Клаус). В ходе президентских выборов 2013 года противники одного из кандидатов, бывшего министра иностранных дел Карела Шварценберга, в своей агитационной кампании намекали на его «иностранное» происхождение и указывали на тот факт, что супруга Шварцнберга, австрийская аристократка, не говорит по-чешски.

Как бы то ни было, в целом чешско-немецкие отношения на сегодняшний день строятся на прагматической основе и не слишком сильно отягощены историческими проблемами. Во всяком случае, на фоне того, что происходит в этом плане, например, в треугольнике Россия – Польша – Украина, их можно считать почти идиллическими.

Советские войска вышли из Чехословакии в декабре 1945 г. (Чехословакия была союзнической страной и не было юридических оснований для их дальнейшего пребывания) и вернулись только в августе 1968 г. Советских войск в Чехословакии не было во время коммунистического путча февраля 1948 г. Это к вопросу о соотношении внешних и внутренних факторов  в осуществлении прихода к власти коммунистов. Еще 15-20 лет назад московский академический институт славяноведения издал массивные сборники архивных документов по этому периоду истории – «Восточная Европа в документах российских архивов» и «Советский фактор в странах Восточной Европы». Эти документы, на которые не очень охотно ссылаются чешские историки, как раз показывают роль внутреннего фактора – как чехословацкие коммунисты вели закулисную борьбу за власть, пытаясь с помощью Москвы дискредитировать и устранить своих конкурентов. Суд по делу словацких «буржуазных националистов», когда на скамью подсудимых сел среди прочих будущий лидер КПЧ Г. Гусак, состоялся уже в 1954 г., после смерти Сталина. В том же 1954 г. в Праге был установлен памятник Сталину, самый большой в Европе. И нет никаких свидетельств о том, что команда давалась из Москвы. А в феврале 1956 г., в кулуарах XX съезда КПСС чехословацкий лидер А. Новотный с обеспокоенностью спросил своего венгерского коллегу М. Ракоши (кстати, еще большего сталиниста, чем он сам): что-то вы слишком рано занялись реабилитациями арестованных противников социализма? Разве у вас есть такая необходимость? Рудольф Сланский, главная жертва сталинизма в Чехословакии, был реабилитирован только в 1963 г., через 8 лет после реабилитации главной жертвы сталинизма в Венгрии, Ласло Райка. Можно ли ждать от чехословацких историков (и шире – носителей исторической памяти) более критического взгляда на роль внутренних факторов в глубокой сталинизации той страны, которая в 1930-е годы входила в число 10 самых экономически развитых стран мира даже при сохранении в ней отсталых регионов (восточной Словакии и Закарпатья)?     

Да, насколько я могу судить, определенное смещение акцентов происходит и здесь. Есть некоторые работы, посвященные февральскому кризису 1948 года, равно как и политической истории Чехословакии при двух первых коммунистических президентах – Клементе Готвальде (1948 – 1953) и Антонине Запотоцком (1953 – 1957), репрессиям этого периода, чехословацко-советским отношениям и т.д., выдержанные именно в этом духе. Можно, например, упомянуть биографические очерки о коммунистических президентах Чехословакии «Они нами правили» (Takoví nám vládli) Иржи Пернеса или исследование чешского историка, работающего в США, Игора Лукеша о деле Сланского (Rudolf Slanský: His Trials and Trial; написано на английском языке и полностью на чешский пока не переведено) и его же книгу «Чехословакия над пропастью. Провал американской дипломатии и спецслужб в Праге, 1945 – 1948» (Československo nad propasti. Selhání amerických diplomatů a tajných služeb v Praze 1945 – 1948), с неожиданного ракурса представляющую политические события в Чехословакии, предшествовавшие приходу к власти коммунистов.

То, что сталинисты в Чехословакии задержались у власти, а реальная «оттепель» в стране началась только в 1960-е годы, для исторически образованной части чешского общества новостью не является. Более того, относительный радикализм перемен «пражской весны» 1968 года иногда объясняется аккумулированием энергии перемен, слишком долго державшейся «под крышкой» консервативным партийным руководством. В то же время трудно отрицать, что по меньшей мере до середины 1950-х годов чехословацкий коммунистический режим был у Москвы «на коротком поводке», и присутствие «советников» из СССР в силовых структурах Чехословакии способствовало усилению репрессивного характера этого режима.

Вопрос о том, почему Польша и Венгрия «проснулись» и выступили против сталинизма сразу после ХХ съезда КПСС, в 1956 году, а Чехословакии для этого потребовались еще годы, требует отдельного исследования. Я лишь предположу, что здесь, в отличие от двух соседних стран, коммунизм был все-таки более «аутентичным» – недаром КПЧ одержала победу на парламентских выборах 1946 года, в целом еще относительно демократических.

В Праге 1968 г. имел хождение анекдот или точнее, прибаутка. Вопрос: кто нам  русские – друзья или братья? Ответ: наверно, братья, потому что друзей мы выбираем сами. Известно, что в разные периоды новой и новейшей истории в моменты усиления германской угрозы чешские интеллектуалы «вспоминали» вдруг о своем славянстве. Без славянской идеи нельзя представить себе чешского национального возрождения первой половины XIX в. А сегодня осознание своей принадлежности к славянскому миру занимает хоть какое-то место в чешской исторической памяти и национальном сознании?

В том виде, в каком славянофильство существовало в Чехии сто или сто пятьдесят лет назад, сегодня, конечно, его нет и в помине. В то же время существуют достаточно сильные пророссийские настроения определенной части чешского общества, представленные и на политическом уровне – в частности, президентом Земаном, экс-президентом Клаусом, имеющей третью по величине фракцию в парламенте Коммунистической партией Чехии и Моравии (КПЧМ) и некоторыми националистическими организациями. Трудно судить однозначно, насколько эти настроения обусловлены какими-то историческими реминисценциями, а насколько – актуальной внутри- и внешнеполитической ситуацией. Я бы сказал, что из истории чехи «унаследовали» несколько большее напряжение в отношениях с Германией, нежели с Россией.

В то же время психологическая травма, связанная со вторжением 1968 года, остается относительно актуальной для какой-то части населения (хотя, естественно, с течением времени эта актуальность снижается) и в определенной мере экстраполируется этими людьми на современную Россию и русских, воспринимаемых как потенциально агрессивный народ. Иными словами, славянофильство для современной Чехии означает мало, но довольно много означает Россия как политический и в определенной мере культурный фактор. (К примеру, популярность изучения русского языка в стране растет: по некоторым данным, он находится на третьем месте среди изучаемых в Чехии иностранных языков после английского и немецкого).

Помню как в мои аспирантские годы  известный историк А.И. Пушкаш (закарпатский русин, родившийся в 1923 г. гражданином Чехословакии) прочитал мне стишок на чешском языке во славу Т.Г. Масарика, который все дети-младшеклассники читали в классе как молитву перед началом уроков. Пушкаш говорил о том, что даже в условиях демократической системы культ личности Масарика достиг немалых пределов. Но мне приходилось читать и негативные отклики некоторых видных чешских интеллектуалов, даже слушавших лекции Масарика в бытность  его профессором Пражского университета еще при Габсбургах. Нарциссизм, самолюбование, – писали они, – его неотъемлемые черты: слушает только себя, как тетерев на току. Скажу больше, прочтение «Бесед с Масариком» великого писателя Карела Чапека подтверждает это впечатление: некоторые описания Масариком своих подвигов во славу чехословацкой государственности заставляют вспомнить барона Мюнгхаузена. Прошу понять меня правильно: масштабность основателя чехословацкой государственности отрицать невозможно. Вопрос: какое место занимает Масарик в сегодняшней чешской исторической памяти? Идут ли дискуссии о нем? Есть ли глянец на его лице?

Масарик, как мне кажется, давно «забронзовел». Конечно, его наследие изучают в школах, памятники первому президенту – или по крайней мере улицы и площади его имени – есть практически во всех чешских городах, но Т.Г. Масарик как личность является скорее предметом сугубо академического интереса. Для массового сознания это умный пожилой профессор, который привел в 1918 году Чехословакию к независимости, благосклонный, но строгий «батюшка» (tatíček), убежденный демократ (что, конечно, противоречит свидетельствам о культе личности ТГМ – это сокращение имени на американский лад прочно закрепилось за Масариком).

Некоторые исторические исследования, вроде упоминавшейся мною выше «Борьбы за Град», показывают и теневые стороны Масарика-политика. Во многих посвященных первому президенту биографических работах не обходятся стороной проблематичные моменты его личной жизни. Это и отъезд Масарика в годы Первой мировой в эмиграцию без семьи, оставшейся отданной на милость и немилость австро-венгерских властей, что негативно отразилось на психическом здоровье его жены Шарлотты; и деспотизм, проявлявшийся им в отношениях с детьми – особенно сказалось это на младшем сыне Яне; и скрывавшаяся окружением престарелого главы государства в начале 1930-х годов прогрессирующая деменция, в результате которой Масарик был едва в состоянии произнести слова президентской присяги после своего последнего избрания в 1934 году, и т.д.

Тем не менее, в целом на «глянцевый» образ ТГМ в чешском историческом сознании эти факты особого влияния не оказывают. Характерно, однако, что в телевизионной анкете «Величайший чех» в 2005 году Масарик занял второе место, уступив первенство средневековому императору-королю Карлу IV Люксембургу.

Эдуарду Бенешу иногда приписывают фразу, которую он, по всей вероятности, никогда не произносил: кто хозяин Чехии, тот хозяин Европы. Мы малая нация, следовал вывод из этих слов, но мы великая и исключительная малая нация – мы исключительны среди малых наций по своей срединной роли в европейской политике, велик и наш вклад в мировую культуру. А как сегодня в чешском национальном сознании оценивается место Чехии в Европе и ее вклад в мировую культуру? И есть ли тенденции переоценки роли тех великих чехов (Ян Гус, Ян Амос Коменский и некоторые другие), которые определили величие чешского вклада в европейскую историю и мировую культуру?

Я бы не сказал, что чехи в большинстве своем страдают мегаломанией и переоценивают свой вклад в мировую историю и культуру. Наоборот, для меня одной из самых симпатичных черт чешского народа является глубоко укоренившееся чувство самоиронии. Эта ирония в отношении разного рода «великих и величайших» воплощена в популярной фигуре Яры Цимрмана – вымышленного «универсального гения», персонажа комических пьес и скетчей Зденека Сверака и Ладислава Смоляка. Характерно, что именно Яра Цимрман получил наибольшее число голосов в анкете «Величайший чех», и только то, что он не был реально существовавшим человеком, принесло победу Карлу IV. Это, насколько мне известно, уникальный случай в истории такого рода опросов, проводившихся во многих странах, в том числе и в России.

Конечно, у чехов есть свой национальный пантеон выдающихся деятелей, но в целом мне не кажется, что они склонны как-либо раздувать их значение. Вам, безусловно, могут рассказать об изобретателе контактных линз Отто Вихтерле или путешественниках и журналистах Мирославе Зикмунде и Иржи Ганзелке, углубившись в историю, не забудут о Карле IV, Яне Гусе и Яне Амосе Коменском, но, на мой взгляд, какие-либо представления о национальной исключительности в Чехии непопулярны. Их последним отзвуком можно считать заявления тогдашнего премьер-министра Вацлава Клауса в начале 1990-х годов о том, что Чехия лучше всех бывших соцстран готова к трансформации в западную рыночную экономику – но и здесь история внесла определенные коррективы.

Чувствуются ли в сегодняшней интеллектуальной жизни Чехии  последствия того погрома, того уничтожения всего живого и яркого, который был предпринят в социалистической Чехословакии в период «гусаковской нормализации»? Или чехословацкая духовная жизнь, войдя с начала 1990-х годов в европейскую колею, успешно пережила все негативы тех лет? Можно ли говорить, что сегодняшняя интеллектуальная, культурная жизнь Праги дает фору Праге середины 1960-х годов, давшей немало ярких и интересных явлений в разных областях культуры? И какие угрозы и вызовы своей национальной идентичности (российский, брюссельский, американский, может быть арабский либо другие вызовы)   ощущает сегодня чешская интеллигенция?

Я бы сказал, что 1960-е годы были в культурном смысле для Чехии периодом такого подъема, который бывает у многих народов, но не повторяется часто. Нынешняя Чехия – довольно благополучная и благоустроенная, но в целом несколько провинциальная страна. В этом есть своя прелесть, есть и свои недостатки. Хотя можно назвать имена довольно ярких современных чешских художников или режиссеров (к примеру, Яна Шванкмайера, Давида Черны или Гелену Тржештикову), за наиболее интересными культурными  явлениями современной Европы, конечно, нужно ехать не в Прагу, а в Лондон или Берлин. Что до национальной идентичности, то чешские дискуссии на эту тему, как и в большинстве стран Центральной Европы, вращаются сейчас вокруг того, какое будущее ждет интеграционный проект Евросоюза, вокруг неоднозначной политики России (одни считают ее угрозой, другие – альтернативой глобальной гегемонии США), миграционного кризиса в Европе и – реальной или мнимой – «исламской угрозы». Как бы то ни было, почти никто не мыслит эту страну вне так или иначе взаимосвязанного и интегрированного европейского цивилизационного пространства, хотя конкретная модель нынешнего ЕС вызывает нарекания у многих чехов.

Вопросы подготовил А. Стыкалин

 

July 27, 2017

keywords:

printe-mailshare

advertisement