LOGIN

LIFE

Здорово и вечно или Мы все одобряем тоталитаризм

После Крыма, Брэкзита и Трампа старого доброго мира больше нет. Но печально даже не это, а то, что никто об этом особо не сожалеет.

Дмитрий Шушарин — историк, публицист, поэт. Автор книг «Две реформации. Очерки по истории Германии и России», «Русский тоталитаризм. Свобода здесь и сейчас» и четырех стихотворных сборников, выходивших в России и США (издательство Сергея Юрьенена Franc-Tireur ).

В своей новой книге «Русский тоталитаризм. Свобода здесь и сейчас» Дмитрий Шушарин полемизирует с работой Ханны Арендт «Истоки тоталитаризма» и дает новую трактовку природы классического русского и немецкого тоталитаризма и его современной постмодернистской путинско-трамповской версии. Если в СССР и Третьем Рейхе еще можно говорить о неком аппарате насилия и диктате идеологии, то  сегодня тоталитаризм — это свободный выбор свободных людей. Никого больше не надо убивать и ничего не надо, как раньше, скрывать. По всем темам легко можно найти альтернативные точки зрения. Просто в какой-то момент обществу перестала быть интересна информация об обществе. Да и зачем отрицать преступления российской и советской власти, когда ими можно гордиться?

Агитпропа больше нет, но есть массовая культура, изначально антитоталитарная, но в умелых руках наверху и при активной поддержке снизу, заигравшая новыми, поистине оруэлловскими, красками. Новый цифровой тоталитаризм оказался близок как элитам, так и широким народным массам.

Интересно отметить, что эти наблюдения Шушарина перекликаются с мыслями профессора античной истории Свободного университета Брюсселя Давида Энгельса из его наделавшего много шума не только в научной среде четырехсотстраничного труда о кризисе идентичности западного мира «На пути к империи» (David Engels. Auf dem Weg ins Imperium: Die Krise der Europäischen Union und der Untergang der Römischen Republik. Historische Parallelen). Рецензию на русском языке можно прочитать здесь. В нем автор проводит прямые аналогии между Евросоюзом и Римом эпохи Поздней республики, и делает вывод, что полная победа демократических свобод, в конце концов, приводит к наступлению эпохи, в которой демократия становится всего лишь фасадом, вырождается в легитимационную инстанцию давно принятых решений, а политики делаются медийными «вывесками» для скрытых групп интересов, которые избегают общественного контроля и лишь изредка выходят на сцену.

В широких слоях населения все больше усиливается рессентимент по отношению к властному истеблишменту, возникают предпосылки для распространения теорий заговоров и появления вождей-популистов, которые приходят к власти благодаря обещаниям вернуть народу роль в принятии решений и уменьшить влияние ненавистного истеблишмента, занятого лишь сохранением своих привилегий и закулисными интригами. Все это приводит к установлению технократических режимов, что мы и наблюдаем в последние годы как по ту, так и по эту сторону Пиренеев.

Оба исследователя приходят к одному умозаключению — демократия — это рутина и скука, тоталитаризм — одухотворенность и веселуха. Что с этой реальностью делать — каждый должен решить для себя сам.

Фрагменты из книги господина Шушарина мы уже публиковали в нашем круглосуточном интернет-магазине, сегодня же предлагаем вам интервью с налетом скандальности, причины которой вы поймете, дочитав сию заметку до конца.

Как и когда возникла идея вашей новой книги? Кому она адресована? Не боитесь, что в современной России ее могут признать экстремистской? Есть ли ее переводы на иностранные языки?

Начнем с экстремизма. Не стоит об этом говорить. Во-первых, это не единственный способ наказать автора. Во-вторых, не хочу самодоноса, не хочу ничего подсказывать. Одно скажу: это сделает меня нежелательной персоной во всем мире, даже если выйдет английский перевод, работа над которым ведется не в России весьма квалифицированными переводчиками. Но если б я обо всем этом думал, не написал бы ничего. А книга складывалась постепенно — из почти ежедневных записей и публикаций, пока меня еще публиковали. В России публикации прекратились уже давно, в самой что ни на есть оппозиционной прессе, где стала невозможной критика лидеров этой самой как бы оппозиции.

Вы задолго до 2014 года предупреждали об российской экспансии «на Запад». Это было рациональное знание на базе анализа доступной Вам информации или предположение, что страна не сможет так просто расстаться с иллюзиями имперского прошлого и рессентимент неизбежен.

Какие же это иллюзии и какое же это прошлое? Русские никогда не расставались с имперской идентичностью. Разве в девяностые было это расставание? Разве империя ушла в прошлое, когда Россия сразу же после роспуска СССР начала войну на постсоветском пространстве в Абхазии, Таджикистане, Приднестровье? Антиукраинской политика РФ была всегда, а уж вечные русские козни в странах Балтии… И никакой дополнительной информации о русской экспансии за пределами постсоветского пространства не требовалось. Достаточно было истеричного антиамериканизма, натофобии, очевидной симпатии к тем силам, которые я в 2014 году в своей колонке в киевской газете «День» назвал кремлевским фашинтерном.

У части элит в бывших советских республиках (и на «Западе») существует убеждение, что путинская Россия вот-вот рухнет, распадется на 10-15 государств, и не будет докучать соседям. Никаких признаков этого процесса конечно же мы не наблюдаем, скорее наоборот (чистка в Татарстане и других регионах) — чем хуже становится жизнь людей, тем больше они сплачиваются вокруг  идеи «вставания с колен». С другой стороны, кроме языка и и веры в миссию своей страны, людей в разных частях государства почти ничего не связывает. Достаточно ли этого для сохранения целостности? Пока складывается ощущение, что Европа и США не заинтересованы в распаде России. Как Вы видите развитие ситуации? Не поменяется ли эта стратегия Запада в связи с дальнейшей экспансией России? Сможет ли Россия в одиночку поддерживать стабильность и территориальную целостность в будущем?

А кто вам сказал, что жизнь людей становится хуже? Да, есть проблемы. Но обнищание населения — такая же легенда, как и грядущий распад России. И какие еще связи, кроме названных вами, необходимы? Кстати, есть масса примеров сплоченных наций, не имеющих общего языка. И главное — откуда уверенность, что распавшаяся Россия «не будет докучать соседям»? Как раз ближайшие соседи и пострадают в первую очередь — их втянут в русскую смуту, в вечную войну за ресурсы, которая развернется на территории России. Что же до Запада, то его, конечно, не радует такая перспектива. Первый вопрос, который возникает при обсуждении такого сценария: в чьих руках окажется «красная кнопка», кто будет осуществлять ядерный шантаж, к которому Россия уже прибегала?

Почему Запад так спокойно реагирует на уничтожение Украины, информационные войны российской пропаганды и навязывание криминального дискурса в мировой политике? Это трезвый расчет на то, что Россия надорвется и все вернется в прежнее русло, или страх и нежелание идти на жертвы ради отставивания собственных ценностей?

Это вопрос из прошлой жизни, из уходящего мира, где был Запад со своими ценностями, а ему противостояла империя зла. Сейчас мы наблюдаем ту самую конвергенцию, о которой мечтали лучшие умы человечества. При это они были уверены, что конвергенция будет идти на основе ценностей свободы и демократии. А почему, собственно? Почему не на тоталитарной основе? В книге я напоминаю, что возникновение первого в мире тоталитарного устройства в России сопровождалось установлением совсем не демократических режимов в самых разных странах Европы. Демократизация западной части континента — заслуга США с их планом Маршалла, но и она не коснулась Пиренейского полуострова. А сейчас мир становится тоталитарным, заимствуя многое из политической культуры тоталитарных образований, приводя в политику не общество, а массы. Самое серьезное предупреждение всему человечеству — победа Дональда Трампа. И дело вовсе не в том, будет он делить мир с Россией или противостоять ее экспансии. Дело в том, что это будет противостояние не прежней Америки, а Америки, проголосовавшей за Трампа, потенциально, в перспективе — война Океании и Остазии, а исторически — повторение столкновения двух тоталитарных систем во Второй мировой войне. Глава об этом в моей книге называется The failed world — думаю, понятно, что я имел в виду.

Вы не раз довольно пессимистично комментировали ситуацию на Украине после Майдана. В чем причины такого развития событий? Слабость гражданского общества, излишний романтизм украинцев, сила и хитрость России, отсутствие поддержки Запада?  Как Вам видится будущее Украины? Есть ли в России силы, заинтересованные в сильной демократической Украине?

В России нет сил, заинтересованных в сильной демократической России. Это главное. Что касается Украины, то главу о ней я назвал «Ответственность жертвы». И все ваши варианты ответа охватываются этим понятием. Мы наблюдаем стратегический консенсус: Кремлю, украинской правящей и оппозиционной элите, украинскому населению (разным его группам по-разному), еврократам и, думаю. США — всем им выгодно нынешнее состояние Украины после гибридной войны, завершившейся ее гибридной капитуляцией.

В Беларуси сейчас очень непростая ситуация. С одной стороны, авторитарный режим, который тормозит экономическое и культурное развитие, с другой угроза окончательной утраты остатков суверенитета. Какая стратегия по-вашему будет правильной для политических активистов и гражданского общества — бороться за демократию, не обращая внимания на возможную перспективу потери независимости страны, или поддерживать власть в ее пикировке с Россией, откладывая либерализацию на потом?

На мой взгляд, это центральный вопрос, который не имеет ответа в рамках предложенной альтернативы. Потеря суверенитета будет означать тоталитарную русификацию страны. Усиление власти в противостоянии с Россией тоже к демократизации не приведет. Демократического варианта развития для трех стран Восточной Европы сейчас нет.

Вы назвали свою новую книгу «Русский тоталитаризм». Некоторые интеллектуалы ставят под сомнение сам термин «тоталитаризм» в применении к современному информационному обществу. Мол, с исчезновением монополии на информацию и самих тоталитарных идеологий тоталитаризм в принципе невозможен…

Одна из главных тем моей книги — технологический фетишизм, суть которого изложена в вашем вопросе. При этом забывается, что оруэлловские телекраны — тоже часть информационного общества. Забывается и то, что было установлено при исследовании, в частности, нацизма. В классическом труде Александра Галкина «Германский фашизм» говорится: «Особенностью нацистской пропаганды, обеспечившей ей определенный успех, было то, что нацистские руководители, и прежде всего Геббельс, раньше других буржуазных пропагандистов оценили возможности, открывшиеся в связи с научно–техническим прогрессом в области средств информации и связи». Далее он цитирует слова Геббельса: «радио как средство духовного воздействия на массы имело в наше время такое же значение, как для Реформации изобретение печатания.»

Радио было лишь средством. И интернет — всего лишь средство. Тоталитаризм легко и просто овладел новейшими технологиями, в том числе и интернетом. В его новой модели даже не требуется строгая цензура — свобода распространения и получения информации ограничивается словами «я не хочу знать». И с этим нежеланием миллионов воспринимать всю полноту информации поделать ничего нельзя, это непреодолимый барьер. У каждого свой, конечно. У фрондирующей русской интеллигенции — это всё, что свидетельствует о силе и укорененности кремлевского политического режима. Наиболее популярны пророки, обещающие его падение в ближайшие несколько месяцев. И на их популярности никак не сказывается, что эти обещания они повторяют почти двадцать лет.

Особая тема — социальные сети, которые многими толкуются как новое гражданское общество. Но это средство общественного самодоноса, средство влияния и средство тотального контроля. Как и предупреждали демократов, одержимых технологическим фетишизмом, никакого самозарождения гражданского общества из духа интернета не произошло. Все вышло наоборот. Сети оказались могучим средством атомизации общества, новым этажом Вавилонской башни. Само слово «сети» вернулось к прежнему значению — сети опутывают, обездвиживают человека, лишают его связи с миром, упаковывают в кокон. Все социальные движения последних лет социальными причинами и порождены. А вовсе не сетями.

А идеологии… Вот в СССР сколько раз менялись идеологические установки — от интернационализма до шовинизма. Дело не в содержании, а во владении технологиями, способными сделать идеологией что угодно, несмотря на содержание того, что было несколько часов назад. Русский тоталитаризм начался с декрета о земле, повторявшего эсеровские лозунги, и с декрета о мире, который обернулся вечной войной.

Национальный вопрос, сгубивший в свое время СССР, сегодня испытывает на прочность ЕС и остальные наднациональные образования по всему миру. Почему США, Китай, Россия, Бразилия, Индия не хотят делиться суверенитетом и жить в постмодернистском мире без границ и жесткой лояльности граждан своему государству более менее понятно. Но зачем в этот авторитарный тренд втянулась британцы, французы, поляки, венгры и другие европейцы? Это эгоистичный выбор элит или новое восстание разочарованных демократией масс?

Прежде всего, я отказался бы от термина «национальный вопрос». И уж точно от того, что СССР был «погублен». К сожалению, русская империя лишь трансформировалась. В книге я подробно пишу о русском имперстве как основе русского тоталитаризма. В начале века наметилось главное противоречие в развитии Восточной Европы. Россия постепенно, шаг за шагом стала вновь превращаться в тоталитарное образование, все более и более копирующее и развивающее классические образцы тоталитаризма. Формирование гражданских наций в Грузии и Украине естественным образом ориентировало их на европейскую политическую культуру, от которой все больше отдалялась Россия. Она отказалась от исторического шанса на создание в Восточной Европе и шире — в Евразии — союза демократий, который стал бы одним из центров иудео-христианской цивилизации. Европейский выбор соседей стал рассматриваться как угроза не только несменяемой правящей элите, но и русской идентичности, тоталитарной русской цивилизации, которая позиционирует себя как антицивилизация, не имеет никаких позитивных ценностей и достижений.

Это вторая сущностная черта тоталитаризма. Первая, как уже говорилось, его атавистический характер — термин этот применим только к странам, где произошел срыв демократического развития, выпадения из иудео-христианской цивилизации. Любая тоталитарная ценность есть антиценность, независимо от идеологического оформления. Это одно из принципиальных отличий тоталитаризма от традиционных обществ с их самодостаточностью и латиноамериканских диктатур, интегрированных в западный мир. Антиглобализм и левота последних десятилетий значительно усилили тоталитарные тенденции на этом континенте, сделали вполне левую Венесуэлу союзником России, где провозглашаются правые лозунги — монархизм, клерикализм, шовинизм.

Так называемая гражданская война после октябрьского переворота была первой войной за восстановление и гораздо более жесткую, чем при самодержавии, унификацию империи. По моему глубокому убеждению, нуждается в пересмотре содержание понятия «гражданская война». Война Красной Армии в Украине и Закавказье не была гражданской. Как и война с Польшей. Это была агрессия РСФСР против новых национальных государств, а война в Средней Азии, длившаяся потом десятилетия, — прямое продолжение войн Скобелева и подавления Туркестанского восстания 1916 года, то есть геноцида народов региона, который осуществлялся уже не царскими генералами, а Буденным. Нельзя забывать и о вторжении в Монголию, а позже — в Синьцзян.

Убежден, что перелом в русской идентичности и в отношении русских к другим народам произойдет лишь после пересмотра не каких-то формулировок и определений, касающихся октябрьского переворота и его последствий, а при принципиально ином взгляде на эту часть истории. Русское историческое сознание — как массовое, так и более высокого уровня — оставляет без внимания все, что происходило в будущих союзных республиках. И даже в странах Балтии и Финляндии. Эту составляющую переворота и гражданской войны даже маргинальной не назовешь. Ее просто нет для русских. Как нет и всего остального, связанного с национальным развитием других народов в составе СССР на протяжении всей истории этих народов.

Пока не будет осознано, что гражданская война была для русских сменой элит и методов управления империей, способов порабощения других народов в рамках русской матрицы, а для других народов — освободительной войной с русскими, мы ничего не поймем в происходящем в наши дни. И любая политическая борьба в России без приоритетного отказа от внешней экспансии всегда будет борьбой за смену элит в рамках одной модели.

Перестройка лишь разморозила замороженный нациогенез. Вот и весь национальный вопрос. Еще в семидесятые годы появился термин «этнический парадокс современности». Этнический парадокс современности — это рост национального самосознания в условиях информационного общества и медиа-революции, унификации бытовой культуры, прежде всего, стандартов потребления, доминирования массовой культуры. И потому дезинтеграционные процессы в бывшем СССР представляются закономерным следствием того взрывообразного роста медиа и их значения, что произошел во время перестройки; предыдущего развития национально-ориентированных элит и достижения ими консенсуса с наиболее активной частью их обществ.

Что касается европейских народов, то их идентичность сейчас формируется под могучим влиянием медиа и интеграции новых европейцев в резидентные социумы (мой авторский термин) европейских стран. И есть еще один фактор, о котором не говорят, — демонстрационный эффект тоталитарной России, сопоставимый с тем, что был сто лет назад. Только теперь орудие русификации мира не коминтерн, а фашинтерн. Не интернационализм (а он был, на самом деле, средством русской экспансии), а национализм. Цель-то одна — разрушение европейской институциональности и эрозия европейской идентичности.

Политолог Иван Крастев считает, что начавшийся еще при Обаме уход США из Европы может привести к катастрофе. Кризис ЕС и создание кремлевского Фашинтерна подозрительно совпадает по времени с ослаблением влияния Америки в Европе. Согласны? Или создание Евразийского союза и агрессивная внешняя политика РФ последних лет это независимо протекающие процессы, вызванные экономическим мировым кризисом? Считаете ли вы сохранение ЕС важной миссией европейцев?

Что касается США, то их присутствие в Европе — ключевой вопрос для всего мира. Нужно было пережить две мировые войны, чтобы понять: присутствие, в том числе и военное, США в Европе, — гарантия стабильности на континенте. Сейчас ясно и другое — пассивная внешняя политика губительна для американской демократии. Это доказало правление Обамы. В «Русском тоталитаризме» я сформулировал это так:

«Ценность американской и вообще западной демократии, воплощенной в государственных институтах, общественной жизни, в законах, нравах и обычаях, нуждается в постоянном внешнем подтверждении. Видимо, лучше и раньше всех это понял Джон Кеннеди, еще в юные годы, вопреки позиции своего отца, осудивший мюнхенский сговор, а после войны боровшийся за военное присутствие США в Европе. Изоляционизм Обамы создал стратегический вакуум во всем мире, который теперь заполняется Россией, демонстрирующей презрение не только к международному праву, но и ко всей системе ценностей, связанной с демократическими институтами, общественным укладом, законами, нравами и обычаями цивилизованного мира. И это неизбежно подтачивает демократическую институциональность, она обесценивается даже в глазах тех, кто и не знает, что там происходит в мире, где находится Украина, а где Россия. Это знание совершенно неважно. Существенно, что Америки в окружающем мире нет.»

И, конечно, нельзя все выводить из экономического кризиса, тем более что с наиболее острыми проблемами Европа уже справилась. Многие эксперты говорят, что единство Европы — серьезнейшее препятствие для русской экспансии, ибо мечта Кремля — Европа, разделенная на блоки и союзы, временные и ситуативные. Это всегда было русской стратегией. Напомню, что отпор Россия получала, когда Европа объединялась. Так было в Крымской войне, когда русская империя пребывала в эйфории после успешного подавления весны народов в 1848 году.

Про евразийский союз я не считаю нужным говорить. Это несерьезно уже хотя бы потому, что доминирующей силой в Евразии все равно будет Китай. Но главное не в этом, а в том, что угрозы Европе — внутри самой Европы. Очевиден кризис европейской идентичности — не первый и не последний. Часть его — кризис национальных идентичностей, тоже обычное дело.

Почему многие из сегодняшних окололиберальных критиков Путина в начале нулевых его бурно поддерживали? Несут ли они ответственность за его дальнейшие действия, такие, как войны в Грузии и Украине? Как менялось ваше восприятие Путина и его политики? Был ли Немцов реальной альтернативой Путину и может ли стать таковым Ходорковский или Навальный?

Никогда не делал секрета из того, что входил в группу райтеров, работавших в Фонде эффективной политики над предвыборными выступлениями Путина. Глупо и смешно скрывать, что написал статью, называвшуюся «В поддержку Владимира Путина». Сеть сохраняет всё. С Путиным связывались надежды на внутреннее развитие по праволиберальному пути. После 11 сентября 2001 года усилилось чувство единства с цивилизованным миром, но уже в 2002 году для меня все кончилось. Переломной оказалась акция прикремлевского молодежного движения «Идущие вместе» (будущие «Наши»), публично уничтожавшего книги Владимира Сорокина. Тут же вспомнились нацистские костры. В 2004 году я опубликовал заметку «Остановите Путина», в которой сообщил об изменении своей позиции.

Если же говорить о публичных политиках, то, конечно, весьма показательна история Союза правых сил, во главе которого был триумвират — Сергей Кириенко, Ирина Хакамада, Борис Немцов. Их тоже обслуживал ФЭП, прежде всего, Марат Гельман. Это было стопроцентно кремлевское политическое образование. Хакамада ушла в частную жизнь, Кириенко поднялся до ключевого поста в кремлевской иерархии — он заместитель руководителя администрации президента, курирующий внутреннюю политику. До него на этом посту были Сурков и Володин. А вот судьба Немцова противоречива и трагична. И с ней связана деградация так называемой оппозиции в России.

Немцов не был возможным лидером оппозиции, способным ее организовать и привести если не к победе, то к выходу из нынешнего жалкого состояния. Он и завел ее в популистский тупик. Но смерть его имела одну очень важную причину. Его расхождения с Путиным и Навальным касались самого главного вопроса русской политики. Было очевидно, что основные бенефициары убийства — два названных политических близнеца, два соперника-двойника: Путин и Навальный. После смерти Немцова Навальный становился единоличным лидером оппозиции, которую собирался сделать имперской и популистской. Путин же получил по сеньке шапку – вот такую как бы оппозицию, которую легко превратить в опричнину, в новых государевых слуг.

В этой конфигурации Немцов был лишним и вредным по нескольким причинам. Но главной, безусловно, является одна — неприятие войны против Украины. И до убийства Немцова было ясно, что «да, да — нет, нет» при ответе на этот вопрос лежит в основе различения своих и чужих. После убийства это стало вопросом жизни и смерти в прямом смысле. В лучшем случае — политической и общественной жизни и смерти. Именно по отношению к войне, аннексии Крыма, Украине и судят о позиции человека и общественного движения в России. И власть судит тоже — для нее это главное в различении своих и чужих. А все чужие — враги. Отношение к имперству во многом было связано и с политическим происхождением Немцова, и с его позиционированием на западе. Не надо бояться слов «выскочка», «парвеню», «нувориш». Но чтобы избавиться от оценочных коннотаций, использую для описания дел в России слово «неократ». Оно и точнее: чтобы стать нуворишем, надо стать неократом. Иначе никак.

Немцов начал свою карьеру в начале девяностых и делал ее как депутат и выборный губернатор. Ближе к концу ельцинского правления он вознесся до уровня первого вице-премьера. Какое-то время его прочили в преемники Ельцина. Так что неократ Путин для неократа Немцова — выскочка и парвеню из совсем другой политической колоды. Правда, поначалу все было хорошо. Люди девяностых вообще неплохо вписались в путинскую конфигурацию — от Кириенко и Лукина до Эрнста и Добродеева. Немцов тоже был лоялен. Все политические новообразования, в которых он состоял, в том числе Союз правых сил, были созданы администрацией президента и ею контролировались. В прямом эфире опального НТВ он представлял позицию администрации — озвучивал агитпроповскую заготовку: право частной собственности выше свободы слова.

Наверное, его биографы уточнят, когда началось расхождение. Сейчас важно другое: в оппозиции Навальный по отношению к Немцову был таким же выскочкой, как и Путин во власти. Биографии двух Н несопоставимы, как и их связи, их позиционирование в стране и мире. Весьма существенно, что позиция Немцова по Украине, его отношение к санкциям, его рекомендации как сделать их более эффективными были представлены на западе вплоть до сената США. Неважно содержание — важен уровень представительства. Параллель, конечно, не абсолютная, но все же вспоминается кремлевская истерика по поводу встречи Буковского с президентом Картером. Навальному такое и не снилось.

Оппозиция во главе с Навальным — проект мародерский. Когда оппозиционный кандидат в фюреры Навальный заявил о своей популистской и антимигрантской программе, появились русские хаусфрауен, готовые кидаться под колеса фюрервагена. И было ясно: им все равно, кто будет ехать в этом вагене, — был бы фюрер. Тогда они готовы были броситься под Навального и биться с жуликами и ворами. Сегодня— под Путина и бить украинцев, объявляя их при этом русскими. Обычная логика любого политического психоза.

Выступать против русской агрессии в Украине — быть против системы, а бороться за очищение от коррупционеров — быть частью системы и бороться за ее совершенствование. Чем и занимается вся так называемая оппозиция в России.  Центральный пункт — аннексия Крыма, война с Украиной, имперская политика в целом. Если в этом не будет расхождения с властью, то не будет и оппозиции. Останется лишь описание роскоши в домах чиновников, на которых указывает власть.

Влияние Ходорковского ничтожно. В политике он отсутствует, а его собственные заявления и прочие действия интереса не представляют. Что касается ответственности, то она персональна. И есть интеллектуалы, которые занимались и занимаются сучьим бизнесом — натравливая русских на другие народы.

Россия никогда за всю свою историю не была национальным государством — она всегда была империей, проблема национальной идентичности для России весьма проблематична. Сможет ли она стать постнациональным государством в европейском значении (как Франция или Германия) не пройдя стадии дискриминации всех «нерусских» граждан, отказа от федеративного устройства и построения унитарного «русского» государства? Мне кажется, Навальный как раз вписывается в такой тренд…

Давайте сразу забудем про Навального. Его задача — опустить фрондирующую часть общества на уровень социального вуайеризма и дешевого популизма — уже много лет называю его Шариковым. С задачей этой он прекрасно справляется: Кремлю можно не опасаться серьезного обсуждения стратегически важных проблем. При этом, конечно, он опасен и как кремлевский провокатор, и как авантюрист, который может выйти из-под кремлевского контроля.

Теперь о национальном государстве. Подобная формулировка вопроса подразумевает, что Россия непременно должна пройти те же стадии развития, что и европейские государства. И раз этого не произошло, то у русских есть проблемы с национальной идентичностью. Моя позиция иная — предпочитаю изучать то, что есть, а не то, что почему-то должно быть. И мои суждения обо всем этом разбросаны по тексту «Русского тоталитаризма». Постараюсь их собрать.

Начнем с того, что современные цивилизованные нации, которые принято называть историческими, прошли в своем становлении три важнейших этапа.

Первый — это признание принципа народного суверенитета, преодоление на его основе сословной разобщенности и торжество принципа национального единства, превращающего все социальные различия и конфликты в ситуативные.

Второй — преодоление империи как формы наднациональной организации.

Третий — создание полиэтничной, поликонфессиональной, мультикультурной гражданской нации, скрепленной как исторической устойчивостью политических институтов, так и новейшими информационно-коммуникативными технологиями.

Собственно, это три этапа модернизации, содержание которой в России до сих пор трактуют не столько даже как экономическое, сколько как промышленно-технологическое. При таком подходе модернизаторами объявляются Ленин со Сталиным, отбросившие Россию в ее развитии на столетия назад. Но только в результате равномерности развития, наличия интегрирующих ценностей, владения современным коммуникативным аппаратом возникает позитивное позиционирование нации во внешнем мире. Которое невозможно заменить ни ядерной угрозой, ни монопольным положением страны на рынке энергоносителей. Ни один из этих этапов российской гражданской нацией до конца не пройден. Россия должна решать задачи, которые были актуальны для других наций столетия назад, и одновременно адаптироваться к меняющимся формам жизни.

Теперь о попытках противопоставления имперства и национализма. Одной из весьма забавных мыслительных конструкций последних лет является попытка противопоставить русский имперский национализм русскому… ну, как сказать, национализму неимперскому, нацеленному не на экспансию, а на внутреннее развитие. Поводом к этому являются споры внутри националистического сегмента общественно активного населения: захватывать новые территории или выгонять эмигрантов. Иногда люди, живущие в бывших союзных республиках, радостно записывают в нутряные националисты тех, кто ратует за визовой режим. Вот, мол, антиимперство. Ответ у меня на это только один: спросите у поклонника виз о его отношении к украинской независимости, нападению на Грузию, развитию стран Балтии. О Польше и США. О…

И ничем его слова не будут отличаться от суждения националиста-экспансиониста — все-таки имперство, все-таки самоидентификация во враждебности миру, который надо покорять. Применительно к России важно понять, что постоянное имперское расширение заменяло здесь внутреннее развитие. Что институты представительной власти здесь принципиально отличны от западноевропейских: чем и как — отдельная тема, но ключевым является то, что западные парламенты создавались, прежде всего, для достижения консенсуса при строительстве налоговой системы, чего в России не было.

Среди западных политологов есть мнение, что Россия — полностью нефункционирующее государство, Кремль плохо контролирует регионы, а слабость российской государственной машины люди не замечают, поскольку в их представлении авторитаризм всегда силен — несправедлив, репрессивен, но эффективен. При этом создать функционирующее авторитарное государство не легче, чем создать функционирующее демократическое государство. Получается,  что построить демократическое государство можно только на фундаменте эффективного государства, пусть и авторитарного. Что вы об этом думаете?

И откуда берутся эти фантастические представления о слабости центральной власти в России? Так называемые эксперты не утруждают себя мониторингом законотворчества, кадровых перестановок, реальной экономической ситуации, не говоря уже о военной мощи. И что ни говори о контроле над регионами в современной России, он достаточен для того, чтобы Кремль диктовал свои условия миру.

А уж отсутствие дееспособной оппозиции любого толка, консолидация элит и населения очевидны. Иное дело, что государством нынешнюю систему власти можно называть лишь условно. Работая над книгой, я долго размышлял над тем, как же назвать то образование, которое именуется тоталитарным. Тоталитарное государство — не скажешь. Тоталитарное общество — тем более. А вот тоталитарное сообщество или тоталитарное содружество — в самый раз. Именно в нем реализуется философия общего дела, именно в нем у всех свои ниши, даже у отщепенцев, все равно остающихся элементами системы. Это можно назвать и государством-общиной, но только не failed state, несостоявшимся государством. Failed state — этап на пути формирования тоталитарного сообществ: Россия под властью Временного правительства, Веймарская республика, современная Украина. Несостоявшееся государство еще можно сопоставлять с государствами цивилизованными, применять к нему те же критерии оценки, что и к ним. Тоталитарное сообщество — это уже иное качество, иная природа, иная система оценок.

Что же до демократии, то все обстоит с точностью до наоборот: это тоталитаризм вырастает из несостоявшейся демократии, а вот тоталитарный этап для демократии совсем не обязателен. Демократия вырастает в результате становления демократических институтов, встающих на защиту прав и свобод человека. При этом демократический контроль и эффективность демократических институтов куда серьезнее, нежели при иных политических режимах.

В продолжение предыдущего вопроса. Российская власть пытается убедить общество, что расширение НАТО — это главная угроза государственной безопасности. Но опрос федеральных и региональных элит на тему того, что они воспринимают как главную угрозу России, показал нечто принципиально иное. На первом месте оказалась энергетическая зависимость, на втором — коррупция, китайская иммиграция в этом списке была восьмой, а расширение НАТО стояло на 22-м месте. Когда вы говорите о полном консенсусе общества и власти в вопросах внутренней и внешней политики, это не согласуется с приведенными выше фактами. Правда, опрос проводился до украинско-российской войны, но неужели все так быстро поменялось в умах региональной элиты?

Не вижу смысла обсуждать столь древний опрос. Это было в другой стране и в другом мире. Да и анонимен он. Натофобия занимает важнейшее место во всей русской аксиоматике, лежащей в основе русской картины мира, она несопоставима ни с какими другими страхами и тревогами. На первый взгляд, натофобия глубоко иррациональна, ибо НАТО не представляет ни малейшей угрозы для России. На самом деле, это не совсем так, как и случае с ЕС. Россия не в плену советских представлений о мире, разделенном на блоки, — все это глубже и древнее. Давно уже отмечено, что нынешняя русская внешняя политика восходит к Realpolitik начала прошлого века, а в отношении к НАТО я вижу представления о мире времен Крымской войны (в книге я цитирую дневник Дубельта, управляющего Третьим отделением при Николае Первом: «Иностранцы — это гады, которых Россия отогревает своим солнышком, а как отогреет, то они выползут и ее же кусают».). Это страх перед любым объединением цивилизованных стран, отношения с которыми России стремилась и стремится строить, играя на противоречиях между ними.

Угрожает ли кремлевская доктрина «русского мира» Польше, Чехии, Болгарии или за границы СССР она не распространяется? Что страны Восточной Европы могут противопоставить России, есть ли у них на это политическая воля и поможет ли им заграница в случае чего?

Это очень болезненный вопрос. Угрозы России странам ближайшим соседям — а надо добавить еще и Финляндию, Швецию, Норвегию — реальна. И если им не будет оказана поддержка в случае русской агрессии, это будет означать конец НАТО. Россия может совершить нападение только ради того, чтобы обнулить НАТО, представить Альянс недееспособным.

Как вы оцениваете современные российско-польские отношения? Нет ли угрозы полного прекращения культурного диалога из-за антипольской риторики российских сми и властей? Была ли для вас Польша некой отдушиной в эпоху социализма и железного занавеса?

А знаете, я порой задумывался над этим. Польши и польского было очень много в советском детстве и юности, особенно в фильмах о Второй мировой войне. Думаю, это была попытка вытравить любые вопросы о разделах Польши вплоть до последнего — в 1939 году. При этом всегда глухо говорилось о начале полководческой карьеры Суворова, а из его официальных биографий невозможно было понять, с кем и за что он воевал в Польше. В массовой культуре активно продвигались польская эстрада и польские юмористические издания.

Но была и другая Польша, причем вовсе не диссидентская. Допущенные к прокату идеологически выверенные фильмы несли на себе печать принадлежности к великому польскому кинематографу, который ценился понимающими людьми вместе с грузинским и венгерским кино. А с начала восьмидесятых все польское стало рассматриваться в иной оптике. И теми, кто осуществлял цензуру, и теми, кто от нее зависел. Новости из Польши, чего бы они ни касались, были новостями о бунтующей стране.

Некоторое время назад полонофобия была одним из центральных элементов русской информационной политики, но сейчас ее вытеснила украинофобия. Очевидно стремление Кремля сыграть на польско-украинских противоречиях. Даже закон о сносе памятников русским воинам-поработителям вызвал у Москвы вялую реакцию.

Что делать носителям демократических ценностей в Беларуси, России и Украине? Ждать в офисах, кафешках, креативных хабах и на заграничных курортах очередной смуты в верхах, чтобы вмешаться в передел власти и собственности или пытаться поднимать время от времени активную часть общества на борьбу с авторитаризмом?

Быть свободными. Каждый понимает это по-своему. Но сначала убедиться, что они и в самом деле носители этих ценностей.

Вы как-то заметили, что в России писатели оказываются умнее и честнее политиков и политологов. Почему так происходит? Читали ли вы антиутопии Сорокина последних лет, и не кажется ли вам, что он предвосхитил многие события в России и мире?

Мне гораздо ближе и интереснее «Москва-2042» Войновича, написанная в восьмидесятые, еще до перестройки. Это более глубоко, да и как писатель Войнович покруче будет. И Сорокин усмотрел новейших опричников в силовиках, а пока все выходит по-другому.

Вообще, не хотел бы судить об уме и честности. Скажем так: литераторы адекватнее, точнее. И не только в России. И далеко не все писатели. Тут дело такое. Фундаментальные труды о тоталитаризме, если внимательно приглядеться, нельзя отнести к дискурсу определенной науки, а некоторые из них вообще являются художественной прозой «литературой вымысла», причем содержат различные трактовки тоталитаризма (произведения Платонова, Замятина, Набокова, Войновича, Оруэлла и Хаксли, если не считать предтоталитарных сочинений Достоевского, Чехова, Кафки и других писателей). Но все вместе это формирует историческое и социальное знание.

Только один пример. «Масса» является центральной метафорой классической работы Ханны Арендт, написанной на основе посттоталитарного опыта. Она, в частности, отметила такую особенность тоталитаризма:

«Тоталитаризм стремится не к деспотическому господству над людьми, а к установлению такой системы, в которой люди совершенно не нужны».

А вот каким виделось будущее Николаю Эрдману наблюдавшему становление нового строя:

Егорушка: Между прочим, при социализме и человека не будет.

Виктор Викторович: Как не будет? А что же будет?

Егорушка: Массы, массы и массы. Огромная масса масс.

В случае с тоталитаризмом язык описания оказался полностью адекватен предмету описания, требующему порой не рационального объяснения, а интуитивного понимания слабо верифицируемых причинно-следственных связей.

И по этой причине научные и художественные методы постижения тоталитаризма равноправны. Могу ошибаться, но как раз научных прогнозов прихода этого вселенского зла и не было. Все предсказания делались литераторами. Что же касается современной России, то «Зияющие высоты» Александра Зиновьева и «Москва-2042» Владимира Войновича до сих пор точнее описывают происходящее, нежели тексты многочисленных политологов и экспертов в других областях. Им недоступен дискурс свободы, как недоступен он всем русским медиа. И это вовсе не гнет цензуры, которой формально, да и фактически нет в стране, нынешняя модель русского тоталитаризма — это прежде всего гнет социума и его отдельных корпораций, групп, сообществ.

Возвращаюсь к своей книге и к Навальному. Уже когда он начал борьбу против «партии жуликов и воров», как именовал он Единую Россию, стало ясно, что его задача — держать в страхе правящую элиту и имитировать оппозиционную деятельность. Это ему до сих пор удавалось. Вновь автоцитата:

«Русской прогрессивной общественности  невозможно объяснить, что навальная шариковщина, как и борьба с плагиатом в диссертациях чиновников, — соучастие в деятельности старшего брата, тоталитарный контроль в соответствии с русской традицией борьбы царя с боярами. Втолковывать это русской интеллигенции бессмысленно — она не способна к рефлексии. Понять, что она выполняет опричные задачи, прогрессивная общественность не в состоянии. Опричники же они там — в фильме Эйзенштейна, в романе Сорокина, а мы — соль земли, помните, как там у Блока.

Таким образом, произошла подмена: разборки внутри правящей элиты, вынесенные на выборы, выдавались за борьбу демократов против путинской системы власти, которая, на самом деле, переживала качественные изменения и усиливалась день ото дня. Оппозиция — это вуайеристы-шариковы, подсматривающие за большими начальниками в приватной обстановке. Все разоблачают и разоблачают чиновников и депутатов: квартиры в Майами, дома в Антибе, счета по всему миру, дети в Кембридже и Гарварде. Запретить и отнять.

А если подумать? простому человеку уже и счет не открыть просто так в зарубежном банке. Для всех усложняется выезд из страны. Так будет и со всем другим. Те, кто требует сегодня укоротить чиновников и депутатов, завтра очень удивятся тотальным запретам. И бесполезно им будет объяснять, что они соучастники тех, кто закроет страну.»

Вот этого ни Сорокин, ни Войнович предсказать не могли.

Для Путина идея восстановления СССР — чисто политтехнологическая (для управления обществом и продления своего пребывания во власти) или он одержим этим на ментальном уровне? На что он готов пойти для ее воплощения?

Боюсь, что это мессианская одержимость, тоталитарная одухотворенность. Но это не его личные черты — вот что самое главное. Нет никакой путинской России, есть Россия Путина. Уйдёт Путин, придёт условный Навальный и ничего не изменится.  Наднациональное могущество как идеал — часть русской идентичности и прекрасная основа для массового психоза. И русские могут пойти на что угодно.

Однако было бы ошибкой считать, что это будет точное повторение прежнего. В 1922 году русская империя была восстановлена в виде СССР со всеми его отличиями от прежней Российской империи. А сейчас Советский Союз начал восстанавливаться еще до своего развала. В книге я веду отсчет с 1986 года, с назначения русского первым секретарем ЦК компартии Казахстана (напомню, что в уставе КПСС компартии союзных республик имели тот же статус, что и обкомы на территории РСФСР) и вызванных этим выступлением казахской молодежи, кроваво подавленным Москвой.

Пока мы видим комбинацию военных, экономических, дипломатических информационных действий направленных против государственности бывших союзных республик. Плюс, конечно, деятельность спецслужб, порой перерастающая в террористическую. Цель — сделать суверенитет государств на постсоветском пространстве ущербным и неполноценным как в глазах мирового сообщества, так и в представлениях населения этих стран о самих себе и своем месте в мире.

Вы верите в светлое будущее?

Моя вера изложена в православном Символе веры. Что до России, то ее существование циклично, поэтому слово «будущее» к ней неприменимо.

Валера Краснагир, июль 2017.

Такое вот невеселое вышло интервью, последовательно отвергнутое, как правило без объяснения причины, польскими, американскими, белорусскими и украинскими «независимыми» СМИ (среди них — «Радыё Свабода» и Gazeta Wyborcza). Что лишь подтверждает правоту автора книги «Русский тоталитаризм», рассуждающего о нежелании властных и оппозиционных элит на западе и востоке Европы сопротивляться русскому гибридному миру, объявившему войну базовым европейским ценностям. Похоже на то, что противостоять искушениям прекрасного нового мира — удел не желающих надевать модные розовые очки одиночек, которым Дмитрий Шушарин посвятил заключительные абзацы своей книги:

«Борец за свободу далеко не всегда свободный человек. Точнее, никогда. Особенно если он борется за свободу людей, которым она не нужна. В нашей стране, в наше время, при наших обстоятельствах путь к свободе очень прост. Надо понять и осознать: нет ни малейшего смысла гадать, что еще учудят тоталитарная власть и тоталитарный социум. И еще меньше смысла в том, чтобы оценивать их по совершенно чуждым им критериям. Власть и социум на всех уровнях будут с кем угодно делать то, что захотят. Ни правовых, ни моральных ограничений у них нет, повлиять на них невозможно. Договориться с ними немыслимо. Предсказать их действия не так уж сложно, но эти прогнозы никак не будут способствовать выживанию.

Самое пустое и бессмысленное — возмущение и обличение, которые заменяют анализ действий власти и социума. Власть умна, хитра, изобретательна и манипулирует обличителями, обращая их действия в свою пользу. Так она формирует саморегулирующийся социум. Еще глупее — пытаться понравиться власти и приспособиться к общественным условиям: это только вызовет подозрения. Равно гибельны противостояние и коллаборационизм, нонконформизм и адаптация.

Осознание всего этого дарует человеку свободу. Он более не должен ни обличать, ни приспосабливаться. Каждую минуту он может быть раздавлен, унижен, лишиться близких и имущества, как бы он себя ни вел, что бы ни делал. Правил, договоров, обязательств нет. Это и есть настоящая свобода — за минуту до неотвратимой гибели, физической или социальной — и минута эта может длиться всю жизнь.

Вот только все это — ни о ком и ни о чем. Абсолютное большинство людей не замечает ни власти, ни социума, пребывая с ними в единстве и гармонии. А те, кто чувствует себя иначе, не существуют ни для власти, ни для окружающих. Власть и социум выбирают жертв и назначают героев сопротивления сами, исходя из собственных нужд и интересов. Быть свободным в подобных условиях — тяжкий и неблагодарный труд, не имеющий никакой общественной миссии. Но невозможно отнять свободу выбора такой участи.»

October 18, 2017

keywords: , , , , , , , , ,

printe-mailshare

advertisement