LOGIN

ART

Ироничный антигламур Волязловского

8 января в Херсоне в возрасте 46 лет умер Стас Волязловский, один из столпов южноукраинского постпостмодерна. Близкий друг Сергея Браткова, звезда укр-гей-гоп сцены, икона стиля household glam, отец двоих детей.

Волязловский был участником группы «Р.Э.П.» и клуба видеоарта «Тотэм». Выставлялся в Великобритании, Франции, Бельгии, Германии, Польше, Швеции, Литве, США и России. Сотрудничал с легендарным днепропетровским журналом «НАШ».

Творчество Стаса Волязловского намного ширше и глубжее, чем это виделось арт-критикам и журналистам, которые классифицировали его как «остросоциальный стеб, вызывающий и часто абсурдный. С его полотен смотрят Михаил Круг, Юлия Тимошенко, Владимир Путин, Тарас Шевченко и Андрей Ющенко. В своих работах художник высмеивал украинский китч и разоблачал национальных героев, натуралистично демонстрируя, чем живет страна». Никого он не высмеивал и не разоблачал, ну разве что авторов подобных словесных выделений. Стас просто веселился как мог в условиях макабрической украинской провинции, создавая свои шедевры из отходов высокой и низкой поп-культуры. Ниже мы приводим фрагменты из его интервью украинским сми разных лет.

Меня и моих друзей бесконечно радует деятельность Херсонского Cоюза Художников. Выставочный зал у них стоит на главной площади в 150 метрах от облгосадминистрации и памятника Ленина, из пьедестала которого после падения вождя сделали памятник «Небесной сотни» – обклеив подставку Ленина оракалом под вышиванку с надписью а-ля нарбутовским шрифтом «Пямятник небесной сотни», а сверху «прапор». Опять таки, «творчий винахід Херсонского союза художников». Часть их творческой деятельности – зарабатывание средств к выживанию. Для того, чтобы организация не погибла, на помощь приходит аренда.

Например, они сдают кусок своей стенки какому-то банку, куда тот врезал банкомат. Как бы рожа автомата – понятно, на улице, а жопа – внутри выставочного пространства. Ту часть, которая внутри, гуманно прикрыли занавесочкой, чтобы не мешать целостности экспозиций, состоящих из натюрмортов, пейзажей, портретов хлеборобов, которые давно умерли, как и художники, их писавшие. И вот люди смотрят картины, а в банкомате за занавеской внезапно начинают падать куски золота  и греметь – все, конечно же, подпрыгивают от неожиданности. А когда автомат у людей карточку глотает, они начинают требовать, чтоб ее вытянули «с вашей стороны!» у смотрительниц зала.

Был даже случай, когда из-за банкомата этот зал взломали; банкомат не удалось вскрыть, но были украдены стационарный телефон заведения, 15 гривен и моющее средство для окон, картины же остались на месте. Обидно. Не было этих киношных пустых рам с остатками холста, который скручен в дудку и уже едет в Амстердам или еще куда, где заказали и ждут, куря 200-долларовую сигару, постукивая другой рукой с перстнем в 60 карат по кейсу с миллионом евро, приготовленными в обмен на нетленку. Сам банкомат во время вскрытия как-то особо заблокировался. Оказалось, так предусмотрено, если банкомат гвоздодером поддевать,  поэтому правоохранительным органом пришлось привезти туда же паренька в наручниках, который за 7 минут его открыл. Милиция ему поаплодировала, снова надела наручники и увезла. И это все в выставочном зале.

В городе событий мало, так что я иногда их посещаю – поржать. Когда там проходят открытия, ровно в три часа все собираются и по очереди произносят речи – все очень «урочисто». Именно в это время заходят люди в бронежилетах с автоматами, металлическими коробкам, кричат «Расступись!» и направляются к банкомату. Вся эта торжественная толпа разрезается, они проходят и начинают греметь ящиками, а все стоят, ждут. Я довольно-таки долго принимал участие в выставках Союза. Очень давно это было. Я там 10 лет выставлял керамику. Я, кстати, преподавал керамику в ПТУ и Центре детей и юношества одного из районов Херсона. Педстажа у меня 9 лет и ни одного растления (смеется).

Союзная братия любила именно керамику. Во первых, окна пустуют, а подоконники не малые. Приносят женщины, народные рукодельницы, салфетки вязанные, а сверху твою керамику – красиво как дома, уютно на экспозиции. По углам вазы напольные – уже и углы заполнены.

Члены союза неоднократно предлагали мне поступить в Союз. Я даже на собрание пришел, но тут произошло, то, что я нарек «парадоксом 16-го Шевченко». Когда отбирали работы на всесоюзную выставку, все, естественно, принесли портреты Шевченко. На 15-том председатель говорит «Все, Шевченков больше не берем» и тут в дверь заходит самый старый член союза, и гордо несет своего 16-го Шевченко, и почему-то он у него в смокинге и с белой хризантемой; явно «под шафе», судя по улыбке, не соответствующей заднему фону, где секутся козаки «не на жизнь а на смерть» – то ли с ляхами, то ли с кем то еще «за неньку нашу Украину». Он цветной, а казаки все серые. Председатель смотрит на «творчу братву», – ну как, мол, надо уважить, – и так 16-й Шевченко поехал в Киев от Херсона.

У меня возник протест к этим участиям и вступлениям – в моей керамике стали появляться  фалачи. Мягче говоря, фаллические символы. Сперва они носили некий этнический характер, а потом, я как-то на тарелках настенных нафигачил композицию, где чуваки друг друга насаживают: все очень тонко орнаментально сделано – издалека кажется, что просто орнамент красивый. Они даже их повесили – там вообще люди людям доверяют еще с советских времен: ну не может же такого быть, чтоб какой-то художник в СССР принес Ленина с хером вместо носа! Народ на открытии так издалека говорил – какая красота! И это затяжное «ааа…» по мере приближения к работе.  А оно издалека цветочками, а вблизи х**ми. Приглашать перестали.

В какой то момент я понял, что совсем исчерпал керамику. Меня никогда особо не интересовала форма – я просто делал вазу или тарелку, это для меня был, своего рода лист бумаги, на который я наносил орнамент. В керамике есть одна проблема – нарочитая сувенирность. Сейчас делаю «тряпки» – я так называю текстиль, с которым меня на сегодняшний день знают. Это старые простыни, шариковая ручка, чай. Графикой всегда занимался, Экслибрисом. Станок даже есть офортный. Много отправлял на всякие мероприятия по экслибриcу и малой графике. Каталоги получал из разных стран. Приятно…Но и там морозиться стали, сюжеты пошли не те…Не их формат.

Толчок к вышеупомянутым «тряпкам», – и даже не тряпкам, а, скорее, форме или языку, который я называю CHANSONART, – мне дал Юра Соломко, за что я ему всегда буду очень благодарен. Они старые друзья со Славой Машницким, который создал и зарегистрировал музей современного искусства в городе Херсоне, где выставлялись работы Александра Гнилицкого, Олега Голосия, Максима Мамсикова, Николая Маценко  Сергея Ануфриева и пр. Кстати, с выставкой Маценко в Союзе тоже смешно было: хоть его творчество довольно спокойное, все равно переполошило Херсон. Мы нашли в книге отзывов и предложений следующую запись: «Только после просмотра выставки художника Николая Маценко, можно в полной мере оценить работу Союза художников, все его натюрморты, картины.. Художнику нужно лечиться». И подпись – врач-психиатр такой-то, и хлоп –  его личная печать доктора.

Так вот, приехал  Юра Соломко к Славе, они пришли ко мне в мастерскую, он глянул работы и дико раскритиковал. Cказал: мол, все, конечно хорошо, но каное-то все сырое. «Больше думай», – говорит. – «К чему ты все это делаешь – все вроде бы здесь есть: и стилизация, и композиция, и вкус у тебя хороший». А потом так задумчиво добавил «твои работы напоминают мне работы шизофреников». Я не обиделся, начал думать: а к чему, действительно? И еще: я как-то при всех этих  х***ях чувствовал, что это просто х**. Ну так, Херсон пораздражать.. Не взирая на мое хулиганство, смелости в этом не было.  Я вспомнил персонажа из Ильфа и Петрова, который специально лег в психиатрическую лечебницу чтоб открыто поливать советскую власть, и подумал, что я действительно нахожусь в каких то рамках. Тогда-то и начал эксперементировать с тряпочками, текстом, образами, отпустил сознание.

Потом в Херсон приехал Саша Соловьев – у него была рабочая поездка по городам Украины. Он видел меня в журнале «Наш», где я много печатался. У меня как раз выставка была у Славы в музее, там мы и познакомились. Ему все понравилось, он взял у меня диски с работами. Спустя довольно короткий срок я приехал в Киев, остановился у Юры – у меня как раз выставка в галере «Цех» была. Соломко сразу отметил мою реакцию на его критику. Она мне, правда, помогла. Я ему очень благодарен. Говорит мне: «Стас, ты очень удобный формат придумал – тряпки сложил в рюкзак и повез персоналку куда угодно».  Еще было приятно, что ко мне подошел Олег Тистол и сказал: «Ты сделал то, что мы всегда хотели, но стеснялись». Моя работа есть в коллекции у Сидни Шерман. В Турине коллекционер повесил мою «тряпку» возле картины Баскиа.

Инсталляция «Уют» была сделана задолго до Майдана. Я всегда подчеркивал, что она абсолютно бытовая. Все это продается по Ашанам, Эпицентрам и до сих пор покупается в огромных количествах. Когда я смотрю интервью с людьми, которые посещали Межигорье, я замечаю, что у как минимум половины глаза горят – они хотели бы жить так. Это народное: так может жить, к примеру, владелец двух-трех ларьков, только не заказывать мебель из Италии или стягивать с музеев, а брать ее в каком-нибудь ближайшем Ашане. Все предметы будут из гипса, покрытые золотом и бархатом. Главное, чтоб красиво было. Поэтому мой проект имеет  не политический подтекст, а, скорее, бытовой. Это любовь народа к прекрасному.

У нас в Херсоне в частном секторе тоже любят построить феодальные дворцы с круглыми окнами, башнями, фамильными вензелями, львами и прочее. Возможно, сказки в детстве смотрели: «Золушка», «Робин Гуд» и т. п. То есть, актуальности оно отнюдь не теряет, даже после того, как это публично осмеяли. Первый «Уют» я делал в Польше, и стены я попросил выкрасить розовым и никак не мог объяснить, какой именно цвет мне нужен. Они плохо понимали меня, пока я не показал им свои трусы, которые были точь-в-точь нужного оттенка (мне девушка, когда-то подарила – ее перло, когда я надевал их). А они еще такого цвета, что ты, когда на них смотришь, потом глаза закрываешь, а их еще видно. Как розовый солнечный зайчик.

Мы поехали выбирать в магазин краску – конечно же, такой мерзкой, как мои трусы не оказалось, так что пришлось показывать их продавцам, чтобы те намешали. Вот такая история про трусы. А когда на открытии поляки смеялись, глядя на получившийся уют, я им рассказал, что все предметы были куплены именно в Белостоке. Я стоял в огромной очереди китайского магазина. И люди  точно так же сгребали все это дерьмо. Этот китч существует везде.

Мое искусство – оно замкнутое в себе.  Это аутсайд. Оно наивное. Это информация, переваренная в рамках моей жизни в Херсоне – гипертрофированое, гротескное восприятие.

Стас Волязловский

PS.

«У нормальній (музейній) країні базова колекція робіт померлого великого українського художника Стаса Волязловського повинна була б зберігатися в херонському музеї (30-40 одиниць), 15-20 – у НХМУ, хоча б 10-15 в Одесі (як у базовому культурному центрі південного регіону) і по 3-4 роботи в кожному обласному художньому музеї. Всі решта робіт мав би викупити створений в тому ж Херсоні фонд Волязловського. І більшість з них публічно експонувати. І видати монографію і альбом. І фільм про нього можна зняти. Про Стаса – точно можна. А тут його поховати нема за що…. Є речі, які треба вміти цінувати вчасно», – написав на своїй сторінці у Facebook художник Олександр Ройтбурд. Він додав, що у Херсоні матері художника надали лише 10%-знижку на ритуальні послуги.

artukraine.com.uaburo247.ua

 

 

 

 

January 12, 2018

keywords:

printe-mailshare

advertisement