LOGIN

LIFE

Мелкие интеллигентные бесы

Неожиданные параллели в статьях Руднева и Шушарина, написанных в 2011 и 2019 годах соответственно, показались нам весьма любопытными.

Философ и психотерапевт Вадим Руднев в своей книге «Полифоническое тело» называет роман Сологуба «Мелкий бес» энциклопедией паранойяльно-параноидного сознания и отмечает изобилие в нем цитат и реминисценций из русской классики — от Лермонтова и Достоевского до Чехова. Историк, автор книги «Русский тоталитаризм»  Дмитрий Шушарин, называет мелкими бесами современных правителей России, успешно внедряющих передоновщину в международные отношения. Оба сходятся на усиливающихся деструктивных влечениях современного российского общества.

«… Как говорил Ельцин? Это очень сложный вопрос. Я бы сказал, что он говорил одновременно очень плохо и очень хорошо. Плохо с формальной интеллигентской точки зрения… Позитивной стороной его речи была ее подлинная и глубинная искренность, несколько прямолинейная, но очень сильная, убедительная, напористая, веская (хотя иногда, особенно в последний год правления, и вязкая).

А как говорит Путин? Путин говорит лучше всех. Путин говорит просто прекрасно. Россияне отдали за него свои голоса отчасти именно потому, что с изумлением услышали интеллигентную речь будущего первого человека страны. Но при этом речь Путина характеризуется неискренностью и лживостью.

В любви слова важнее, чем поступки; но главное все же не это. Ельцин был слишком целостной фигурой, в нем не было таинственной нехватки, он не тянул на то, чтобы быть объектом А (от французского Autre — другой). В Путине всего этого с избытком. Как ни парадоксально, Путин — это Брежнев XXI века. Что же заставило усталое, озлобленное, отупленное и равнодушное ко всему российское общество с таким энтузиазмом принять Путина? Здесь отчасти сработала телесная метафора из тех, которые играют большую роль в нашей бессознательной жизни: тяжелое, грузное тело Ельцина было метафорой тяжелой жизни; легкое тело Путина олицетворяло будущую легкую жизнь.

Чего же желает российское общество, и к чему его влечет? Вероятно, как всякое общество, оно желает стабильности, сытости, открытости и т. д. Что касается влечения, то Лакан считал, что влечение это на глубине своей всегда есть влечение к смерти. Человек думает, что ему нужны слава, деньги, здоровье, и он действительно хочет (желает) этого, но в то же самое время он ощущает в себе разрушительные инстинкты, которые и проецирует на объект желания. Как в фильме Тарковского «Сталкер»: человек на самом деле не знает, чего он бессознательно хочет, а точнее, к чему его бессознательно влечет. В этом разгадка привлекательности сталинского и брежневского дискурсов, официально воспевавших жизнь и трудовые свершения, а реально соотносившихся с влечением к смерти. Ельцин, который в последнее время правления не вылазил из больницы, тем не менее, не подходил на роль олицетворения деструктивных влечений потому, что не скрывал или почти не скрывал своих недугов. Влечение всегда тайно, оно вытеснено. И вот подвижный, динамичный Путин гораздо более адекватно выражает коллективное влечение русского общества к деструкции…».

Вадим Руднев. «Реальность как ошибка». 2011

 

Ждать и бояться

Самая примитивная — потому и распространенная — схема в толковании происходящего в последние двадцать лет сводится к противопоставлению вольнолюбивой интеллигенции и ретроградных силовиков. Между тем, вовсе не силовики, а представители питерской интеллигенции, составляют сейчас самый ближний круг. И вовсе не силовики занимаются не только СМИ и пропагандой, но и экономикой, внешней и внутренней политикой, культурой и прочими стратегически важными делами.

И вообще, откуда взялись эти силовики? С Луны свалились? Да нет, они учились в тех же школах и университетах, что и самые прогрессивные интеллигенты. У них есть право называться интеллигентами. А вот обратное неверно. У статусных интеллигентов, сколько бы они ни изображали брутальность, никогда не получится переход в касту силовиков. И потому самые-самые лояльные из них обречены на вечную виктимность, которая составляет смысловую основу многочисленных мемуаров знатных номенклатурных интеллигентов сталинских времен. Именно виктимность так привлекала их в ЛГЖ Эренбурга, в мемуарах Разгона и прочих аппаратчиков, сметенных гебней и уступивших свои места выдвиженцам большого террора.

Язык не поворачивается называть правящих и привластных интеллигентов либералами и демократами, хотя они порой на это и претендуют. На протяжении многих лет их положение во власти определялось тем, какой хотела казаться власть. Собственно, все задачи несиловой части правящей элиты сводились к фасадным функциям внутри и вне страны. А с девяностых годов, с началом модернизации русского тоталитаризма, к этому прибавилась важнейшая экономическая составляющая, реальная, в отличие от всех игр в реформы в СССР от Косыгина до Явлинского.

Успех привластных экономистов очевиден: им удалось соединить самые современные методы рыночной экономики с экономикой мобилизационной, в которой государственная власть приватизирована ее высшими носителями, частной собственности нет и социальные процессы идут в тоталитарном направлении.

Привластной следует считать и допущенных к СМИ группу как бы либералов, уже лет двадцать демонстрирующих свою лояльность режиму, который они иронически называют кровавым. С выражением “кровавый режим” связано нечто смешное и совсем не смешное. Смешное в том, что его придумали лояльные либералы, дабы посмеяться над демшизой, которая никогда эти слова не использовала. Зато у юной поросли правильной журналистики, особенно у сурковских молодежек, они были в ходу. Совсем не смешное в том, что режим действительно кровавый.

Сомневаюсь, стоит ли писать дальше. тема должна обсуждаться в СМИ, но в СМИ невозможны критические материалы ни о лоялистах, ни о демшизе. Они соль земли и неприкосновенны. И их судьба не может быть трагической по их вине, а комической — тем более.

А я не вижу ничего комичного, скажем, в трагедии публициста Максима Соколова, поскольку полностью разделяю его исходную позицию — невозможность идентифицировать себя с ничтожной демократической оппозицией, как с девяностых годов называет себя группа ограниченных, агрессивных и истеричных людей. Но Максим Юрьевич, как и ему подобные, не столь многочисленные, решил, что отождествление себя с властью и ее полная поддержка — достойный выбор. И оказался не нужен никому.

Режим так и остался кровавым. Демшиза — убогой и ничтожной.Что станет с лоялистами-либералами никого не интересует и никакого значения не имеет. Подошедшие к власти слишком близко ей не нужны. Изображающие фронду на встречах с президентом могут даже попросить смягчить судьбу какого-нибудь престарелого политзаключенного, но им это разрешают, поскольку в сценариях таких встреч подобные реплики нужны, чтобы хозяин земли русской дал полный отлуп либералишкам.

Они прекрасно понимают, и все прекрасно понимают, что говорят они именно то, что предписано статусом, который им определила власть. И никогда не скажут ничего лишнего, но первыми вступят на разминированное поле. Таковы почти все они, статусные междуструечники, призывающие к гуманизму, толерантности, общественному партнерству, взаимному уважению.

О каком гуманизме, о какой толерантности может идти речь в стране, занимающейся разбойничьим захватом чужих земель, воюющей в других странах, поддерживающей самые темные силы в Европе? Что за нелепое бормотание на фоне исполненных ненависти, злобы и агрессии ток-шоу, новостных программ, сериалов? Но о них — ни слова. Все это — на другой планете.

По-другому здесь никогда не было, иной русская интеллигенция быть не может. То же касается и тех студентов, для которых кумиры именно такие люди. Молодежи нужны примеры успеха и процветания — вот они. Фарисейство, пошлость, словоблудие, ложь самому себе. И все эти люди — от министров до публицистов — искренне считают себя чем-то иным, отличным от силовиков, чьи ценности, культура (в том числе и бытовая), методы управления остаются определяющими во всех сферах жизни — от отношений с иностранными инвесторами до театра.

Но это все об элите. Интеллигентский мейнстрим равно примитивен и во фрондерстве, и в охранительстве. Фрондеров оказалось очень просто увести в популистский тупик с помощью Навального и в болото малых дел и светлых ожиданий с помощью Шульман. Однако большинство интеллигенции — о чем не принято говорить — как всегда, колеблется с линией партии. Они с народом в его крымнашизме, ксенофобии, паранойе.

И они за честь почитают быть обслугой силовиков. Нынешние сериалы, новостные программы, ток-шоу полностью отвечают запросам мелких бесов, которыми всегда были чекисты и прочие выразители воли русского народа, самоутверждающегося в мире исключительно пакостями ближним соседям и дальним странам. Либералы во власти и вне власти не силовиков боятся, а русского народа, для которого они со всеми своими выкрутасами – лишний и враждебный элемент мироустройства.

У нынешнего поколения истинно народных силовиков есть свой кумир, свой наставник и учитель. Это Юрий Андропов. Андрей Битов предложил как-то совсем иную, отличную от общепринятой, трактовку “Бесов” Достоевского. Мол, Достоевский придал бесам форму, поставил зеркало, позволил осознать силу. В самом деле: инфернальность — это нечто большое и привлекательное. Нет бы посмеяться, а он ужаснулся. И внушил им, что они могут потрясти основы. Федора Сологуба, кажется, ни в чем таком не упрекали. “Мелкий бес” — он и есть мелкий. Но заголовок его романа не зря отсылал к достоевской эпичности, к его большому стилю в изображении зла. Потому что исторически — культурно-исторически и политико-исторически — мелкие бесы сменили в России просто бесов.

И в России, и в Германии, и в Италии тоталитаризм устанавливался в больших формах, поначалу он вовлекал массы в этот процесс, вдохновлял их, соблазнял. Этого отцы-основатели тоталитарных образований не боялись. Как могло быть в Германии и в Италии при смене поколений вождей, никто не знает, и гадать об этом нечего. Но мы знаем, как это было в России, где сменилось несколько номенклатурных поколений. К поколению, выдвинувшемуся после большого террора, принадлежал ничтожный Андропов. Он именно ничтожество, благодаря чему и сделал карьеру, и руководил КГБ, и дорос до генсека. Но ничтожество весьма активное, способное, подобно Передонову, отравить жизнь окружающим и довести дело до смертоубийства.

Бесы хоть что-то читали и во что-то верили. Мелкие бесы имели только одну цель: любой ценой вырваться из “тихой области бедной жизни”, как назвал места концентрации биомассы Федор Сологуб. К этому стремилось и поколение Андропова, и те, кто хотел убежать из питерских коммуналок и новостроек в семидесятые годы. Идеология — причем любая — была им уже не нужна. Последними марксистами были наивные шестидесятники и прочие правдоискатели, находившиеся в ведении андроповского ведомства. Марксизм не внешний, не словесный, а хоть чуть-чуть связанный с рефлексией, с традицией научного знания, с левой мыслью Запада был признаком политической нелояльности. Люди, подобные Брежневу и Андропову, в принципе не нуждались ни в какой системе ценностей, ни в чем, что было бы больше, шире, выше их самих. В определенный момент своей жизни Андропов возглавил ведомство, которое должно было гарантировать кремлевским старцам безбедное существование и тихую смерть в покое и достатке. На это работала и разведка, и контрразведка, и пятое главное управление.

Государство, общество — это все химеры, нечто внешнее, навешивавшее погоны и дававшее пайки. Жуир Брежнев, его жизнелюбивые друзья и родственники процветали под охраной Андропова, а отдельные эксцессы после смерти Леонида Ильича — это частные эпизоды самоутверждения нового вождя. Главным его деянием стало убийство пассажиров южнокорейского Боинга. Это, конечно, не считая продолжения борьбы за мир в Афганистане, но тут уж надо признать, что дольше всего Советский Союз воевал там при Горбачеве. Так, историческая деталь. А Боинг погиб потому, что не мог не погибнуть, потому что, не совершив хоть какое-то злодеяние во внешнем мире, не мог советский вождь чувствовать себя полноценным хозяином в стране.

Преследования диссидентов чувства глубокого удовлетворения не приносили. Во-первых, несмотря на некоторые показательные процессы, все-таки это было дело не всегда афишируемое. Во-вторых, все понимали: единственное, чем занимаются доблестные андроповские кадры — это то же самое, что творил Передонов, предшественник тиранов коммунальных квартир:

«Вдруг Передонов плеснул остаток кофе из стакана на обои. Володин вытаращил свои бараньи глазки и огляделся с удивлением. Обои были испачканы, изодраны. Володин спросил:

— Что это у вас обои?

— Передонов и Варвара захохотали.

— На зло хозяйке, — сказала Варвара. — Мы скоро выедем. Только вы не болтайте.

— Отлично! – крикнул Володин и радостно захохотал.

— Передонов подошел к стене и принялся колотить по ней подошвами. Володин по его примеру тоже лягал стену. Передонов сказал:

— Мы всегда, когда едим, пакостим стены, — пусть помнит.

— Каких лепех насажал! — с восторгом восклицал Володин.

— Иришка-то как обалдеет, — сказала Варвара с сухим и злым смехом.»

И все трое, стоя перед стеною, плевали на нее, рвали обои и колотили их сапогами. Потом, усталые и довольные, отошли»

Каждый со своей Варварой, обводившей их вокруг пальца, со своей недотыкомкой, со своими фантазиями о мальчиках-девочках. И с единственным умением — гадить. Больше ничему не научились.

Под Варварой я не имею в виду никого персонально — это, как водится в литературе, символ реальной жизни. Представления о которой на андроповской службе люди теряли. Не было их и у самого Андропова. Его облавы по баням и магазинам ВВП не удвоили и бедность не победили. Изничтожение диссидентов инакомыслия не задавило. Убийство спавших пассажиров мощь страны не продемонстрировало и Рейгана с Тэтчер не напугало. Да, были еще всякие дела с ракетами в Европе и прочая ерунда. Так она ерундой и осталась. В общем, людям жизнь попортил, а кого-то и на тот свет отправил, к разорению России руку приложил, да так и ушел в небытие.

Да и жил ли он вообще? При жизни. Ибо после смерти он, кажется, оживает. Передонова гальванизируют, из него пытаются сделать чуть ли не… А вот не знаю — кого. И никто не знает. “Что он сделал, кто он и откуда?”. Не то, что ответа нет, — вопрос такой не задают, поскольку это бестактно. Хотя можно и спросить, и ответить. Ничтожество, чья карьера вдохновляет ему подобных. А они есть всегда — это бесы появляются редко, а мелкие бесы неистребимы и постоянны. Им бы с обгаженной квартиры съехать, не заплатив. Мечта всей жизни.

И ведь съехали! То, что нынешние силовики до сих пор поклоняются тени Андропова и поддерживают андроповский миф, такое же недоразумение, как теплые воспоминания генерала о своем первом командире, который так и остался ржавым капитаном. Ибо новым передоновым удалось гораздо больше — они диктуют свою волю всему миру. Миру. Чего уж говорить о кучке интеллигентов, почему-то считающих себя либералами и демократами. И о лохах-бизнесменах — российских и прочих. Всем им — сидеть и ждать, когда до них доберутся.

Дмитрий Шушарин

 

February 19, 2019

keywords: , , , ,

printe-mailshare

advertisement