LOGIN

ART AND DESIGN

Руслан Вашкевич

Деятельный, мыслящий, успешный, позитивный Руслан Вашкевич резко контрастирует с белорусской действительностью и коллегами по цеху. Побеседовать с таким человеком на любые темы сколь приятно, столь и полезно. На другой день после августовского потопа в мастерскую художника на улице Киселева заглянули с дружеским визитом редактор журнала Filet Валера Краснагир, украинско-белорусская художница, фотограф и куратор Дина Данилович и  журналистка канала «Культура» Ольга Гальперович. Пока гости устанавливали и настраивали свою дорогостоящую аудио- и видеоаппаратуру, Руслан осторожно поинтересовался, о чем и для какой аудитории собираются писать создатели нового журнала.

В. Очень хороший вопрос. Сначала мы хотели издавать модный «мэгэзин» с названием Love и слоганом «журнал о геях и для геев». Оказалось, что периодик с таким названием уже издается в Англии (ну что за люди, не могли найти другое слово в своем «великом и могучем»!). Неожиданно пришло просветление — надо писать о звездах и для звезд. Сильно расстроились после того, как выяснилось, что таковых в нашем отечестве ничтожно мало — трудно будет насобирать материал даже на половину журнала. Тогда мы решили, что будем знакомить молодых, современных, богатых, красивых, всесторонне образованных горожан с наиболее яркими явлениями городской культуры. Но маркетинговые исследования показали, что молодых, современных, бла-бла-бла горожан у нас еще меньше, чем звезд, а городская культура так и не сформировалась за последние 1000 лет. В этой ситуации нам не остается ничего другого, как вылепливать из одних наших сограждан звезд; параллельно убеждая остальных в том, что умными, богатыми и красивыми быть лучше, чем «просто белорусами». Надеемся, что через 20 лет наша деятельность принесет первые плоды. Кстати, Руслан, а почему у нас нет звезд?

Р. Это оттого, что нет внутренней убежденности. От своего имени никто вдруг не начинает чревовещать, не имея связи с космосом. Нужна рация! Трэба мець рацыю! Нет транслятора, поэтому идеи неправильно отцифровываются и не достигают целей. Нет приёмного устройства. Никто не может толком выразить свое мнение: хорошо или плохо — не поймешь, пока не почитаешь в интернете. Художники стесняются смело и красиво идти по жизни с цветными флагами в руке и с ветром в спину. Поэтому и звезды не выстраиваются над нами.

В. Почему так происходит? Такую модель поведения задает система образования или общество?

Р. Нам сильно повезло с перестройкой: враз все рухнуло, можно было голыми руками брать сколько хочешь пространства. Всюду так было, и в искусстве тоже. «Союз художников» дышал на ладан, в тот момент он казался мертвой организацией. Попер такой информационный бум, всем стало ясно — местечковость не катит,  мир в действительности другой, громадный и интересный. Это было хорошей мотивацией, чтобы пробовать делать что-то другое и искать свое. Потом у меня очень удачно сложилось со стажировкой после учебы в академии. Нас пригласили в Германию, в Ганновер, там мы полгода работали: галереи, музеи, люди, архитектура, общение. Каких-то конкретных результатов продвижения ни там, ни тут это не принесло, однако произошла настройка на собственную волну, сформировались интересы на правильном уровне.

В. Это конец 80-х — начало 90-х?

Р. Да. Сейчас сложнее. Опять появилась жесткая система, люди уже не ломятся вперед, делают то, что им скажут. Сегодня расшевелить самих художников — это проблема. По сути все заняты выживанием. У нас считается, художник состоялся, если он выставляется и продает картинки, а если еще машина, квартира — ну вообще, жизнь удалась! А на самом деле, это к искусству не имеет никакого отношения. Прицел не выставлен, цели не видны, растерянный взгляд…

В. А есть примеры, когда художники с большим потенциалом ушли в  другие сферы просто ради выживания и перестали быть частью художественного процесса?

Р. Это обычное дело. Те, кому нужны быстрые деньги, быстро и уходят. Тут ведь как: ты дергаешься, ругаешься с родственниками, набиваешь шишки и не знаешь, будет что-то или нет. Я думаю, что так везде. Всегда есть выбор, который потом определяет большой период твоей жизни. А мы стараемся не делать выбор вообще, живем задним умом и поэтому ходим по кругу задом наперед. В этом смысле цивилизованный мир живет иначе. Скорости чуть разные: скорость реакции, скорость мозгов. Там люди живут так, что выбор нужно делать часто: если ты не заметил дорожной разметки — твоя проблема, ты вылетаешь, начинаешь нервничать, прихрамывать — и вот ты не в игре. И главное, правильный выбор делается на автомате, со стороны мучений не видно, все выглядит, как красивый танец. При удачном стечении обстоятельств всему можно найти разъяснение и толкование. Меня, например, в творчестве очень стимулируют мои проблемы с алкоголем. Я периодически удачно с ними борюсь, и сейчас вот три года не пью. Но после этих мрачных периодов, когда происходит полная растрата символического капитала, когда ты ниже плинтуса, на уровне пыли, возникает дикая жажда искупления. В этот момент у меня появляется огромная психологическая энергия. Она и выравнивает мой позвоночник.

В. Расскажите о своих взаимоотношениях с музыкой, литературой, можете ли вы назвать себя читателем, меломаном?

Р. Я не читал много в детстве. Но мне повезло, что мои друзья были читающие и продвинутые. Конечно, у меня были свои мастера и маргариты. Потом я увлёкся новыми романистами: Макс Фриш, Курт Воннегут, Гарсиа Маркес. «Иностранка». Потом, конечно, Борхес. Иногда я читаю вообще все подряд. Мы сейчас переезжали из квартиры в квартиру, у хозяйки оказалась такая библиотека сумасшедшая! Взял оттуда что-то, почитал. Мои внутренние причинно-следственные связи выстроены по-другому. В этом мире ты что понимаешь, то и видишь вокруг себя. Тебя окружает вся полнота мира, другое дело, насколько ты к этому готов. Просветился через книгу, через беседу с умным человеком — и мир стал красноречивей. Можно перечитывать одну книгу много раз, находя там все новые и новые смыслы. Никто не будет спорить с тем, что больше всего новостей для каждого из нас в Новом Завете.

В. Вы читаете для того, чтобы быть в курсе происходящего, узнать что-то новое или получаете удовольствие от самого текста?

Р. Нет, это больше для расширения сознания. Мне очень интересно, как мыслят другие люди, чтобы методом исключения чужих мыслей из пространства понять, где мое. Когда-то, не умея еще анализировать себя, я пытался таким способом обнаружить свои пределы, границы своего понимания мира. То же самое, примерно, и в музыке. Я не могу себя назвать меломаном, у меня в мастерской может звучать совершенно разная музыка. Когда я работаю, я все время что-то слушаю, вернее, что-то играет. Я могу поставить какой-нибудь диск, Тома Уэйтса, например. Потом включаю режим повтора и могу целый день слушать одно и то же. Но обязательно нужна эта «колбаса», через эту стену звука пробивается мой внутренний голос. Иногда приходиться орать. Это контрподдержка моей собственной деятельности. Звуковой ряд для меня важен именно как фон. Не хватает какого-то собственного ритма, видимо. В отдельно взятой картине иногда совсем не бывает ритма.

В. С кем вы общаетесь, обмениваетесь музыкой, фильмами?

Р. Системы нет. Как правило, это случайные связи. Некоторых музыкантов я знаю, мы вместе учились в «Парнате». Игорь Сацевич подарил несколько своих дисков, и теперь я с удовольствием слушаю ЯБЛОЧНЫЙ ЧАЙ. Мне очень нравится джаз, хотя он прибивает во время работы, не очень продуктивный для меня, но очень нравится. Фильмы беру у Прокопа. У него можно найти всё: странные, редкие фильмы, сумасшедшее английское кино или голландских современных режиссёров-абсурдистов. Абсурд мне близок.

В. Эта любовь к обэриутам, видимо, еще со времен студенчества сохраняется?

Р. Ну да. Вот сейчас хочу делать «Ёлку у Ивановых». У нас в Минске есть замечательные Ивановы: нормальный такой узелок городской культуры, своеобразное светское общество… «Ёлка у Ивановых» — есть такое произведение у Введенского, сумасшедшая пьеска…

Д. Каким образом четыре года назад белорусы попали в Венецию? Кто несет за это ответственность?

Р. Мы действительно четыре года назад выставлялись в Венеции. Это было неожиданно, потому что выставиться в Венеции — это как побывать на Марсе. Да, страшно приятно и очень почетно. Другое дело, что там было много организационных проблем, всеми этими проблемами занимались не очень профессиональные люди, неопытные для такого уровня мероприятия. Кураторского проекта не получилось, была обыкновенная солянка: выставка восьми художников. Художники выставлялись хорошие, часть из них — это уехавшие в Европу Тишин, Залозная, Задорин, ну и ещё несколько человек… В целом получился неформат, потому что полная самодеятельность. На биеннале всегда существует общая кураторская идея, и художник так или иначе обязан развивать эту тему. Картины — это хорошо, но в Венеции сплошь и рядом актуальщики, миллионные проекты, сумасшедшие, смелые идеи: какие-то летающие тарелки висят в воздухе и читают ваши мысли, что-то невероятное можно видеть рядом с простыми, яркими, остроумными вещами. Традиционное искусство — это очень мило, но в Венеции делается ставка на абсолютно новые стратегии, люди прощупывают будущее на предмет перспектив и инвестиций. Потому туда всегда съезжаются режиссеры, дилеры, композиторы, продюсеры. Именно там происходит захват и передел будущего. Я бы назвал национальные павильоны в Венеции «посольствами в будущее». Поэтому наш опыт участия иначе как странным назвать нельзя.  Но самое странное в этой истории то, что никаких выводов и анализа ситуации никто не сделал. Министерство отмолчалось, все отмахнулись, и следующего участия уже не было. И до сих пор Беларуси нет на карте современного искусства, она не представлена ни в Венеции, ни в Москве, ни в Пекине, нигде.

В. Это происходит по причине отсутствия людей, которые могут грамотно провести отбор, или из-за уровня художников?

Р. Нет, художники у нас есть и здесь, и уехавшие ребята, человек двадцать — западное крыло белорусского искусства.

Д. А могут ли люди, которые давно уже уехали, представлять Беларусь?

Р. Запросто. Они не стали ни немцами, ни французами, выступают на всех площадках только как белорусские художники. Инициативных, амбициозных людей у нас мало. Сегодня востребованы думающие, развивающиеся, активные художники, и как раз люди, получившие западное образование и интегрированные в международный арт, могут быть особенно ценными для подобных проектов.

В. Мне кажется, у художников и чиновников от культуры нет стремления выйти на другой уровень, всех устраивает существующее положение вещей. Может быть Павел Латушко, новый министр культуры, более открытый и современный человек, сдвинет все с мертвой точки?

Р. Надо пользоваться этим моментом, тем более все зашевелилось. Думаю, нам не столько мешают развиваться властные структуры, сколько сами маловерные художники. Не нужно открывать Америку, достаточно посмотреть на Украину — оранжевая революция породила Пинчука, а Пинчук породил современное искусство в Украине. Теперь богатые люди стали, подражая ему, открывать галереи, создавать коллекции, гоняться за художниками; журналы печатают рейтинги художников, критические тексты, интервью, результаты торгов современного украинского искусства на аукционах. Это стало ежедневной темой для разговоров в среде успешных людей.

В. Почему у нас такого нет? Нашим коммерсантам это не понятно, не интересно или их сдерживают политические, идеологические моменты?

Р. У нас эта тема еще не стала модной. Надо печатать об этом во всех журналах: современное искусство — чрезвычайно выгодная форма вложения денег, наши художники — это не только бывшие Шагалы и Малевичи, это будущие Ивановы, Некрашевичи, Шабохины. Надо, чтобы сами художники в это свято верили. Это взаимная последовательная работа. Правильные тексты, продюсерство, удачные публичные продажи, открытие Центра современного искусства… И потихоньку дело пойдет.

В. Т. е. нужно какое-то критическое количество событий, чтобы это воспринималось как процесс, а не как разовое мероприятие?

Р. Именно! Я надеюсь, открытие галереи «Ў» будет следующим ярким событием, а потом надо будет делать обязательно что-нибудь грандиозное. Нельзя бросать зрителя в информационную яму, пустоту, где его опять будут зомбировать сериалами и отчетно-перевыборными выставками. Практика последних лет показывает, что интерес к себе нужно создавать и поддерживать внутри страны.

Д. Но Украина же приглашает иностранных художников. В украинском павильоне участвовали иностранцы, Пинчук приглашал. Мне интересно, почему они это делают.

Р. У Пинчука своя грамотная художественная политика. Он приглашает самых топовых художников: Джеф Кунс и Демиэн Хёрст в Киеве так же часто, как у себя дома. Рядом с этими именами, первыми величинами современного коммерческого искусства, он выставляет своих молодых украинских художников — этим сильно поднимает их рейтинг. Они попадают в одни коллекции, в одни проекты со звёздами, начинают хорошо продаваться. Цены на произведение современного украинского искусства теперь доходят до 50-100 тысяч долларов.

В. С какой целью вы организовали в Минске неофициальный белорусский павильон 53 Венецианской биеннале?

Р. Идея витала в воздухе. Мы нашли спонсоров, нашли независимую площадку «БелЭкспо» и решили сделать большую выставку. Было вначале другое название, потом решили концептуально привязаться к открытию Венецианского биеннале. Из числа участников нашей выставки можно составить замечательную команду для реальной Венеции. Наш проект — это игра, это конечно часть большого постмодернистского проекта, но это сработало и для зрителя — хорошая информационная провокация, и для художников: многие делали работы специально, имея в виду умозрительный международный проект. Удалось показать вещи довольно провокативные, что есть абсолютная норма для современного искусства. Нашу тупую пассивность надо преодолевать, собственно, это и было главной целью данного проекта. Мы всё время чего-то ждем, думаем, у нас еще мало сил… На самом деле у нас дефицит активных, пробивных людей со связями в Европе и авторитетом здесь, с реальными финансовыми возможностями, умением брать на себя ответственность. Поэтому «белорусский бренд» не заявлен. Нужна командная, массированная работа. Пришло время коллективных действий.

О. Руслан, вы говорите, что пространства много и одна из задач любого творческого человека — почувствовать время. А как вы ощущаете время? Как чувствуете современность?

Р. Сегодня нужно везде быть, все знать, делать гениальные проекты – и это только для алиби, если жена спросит, где ты был. Можно быть художником, вариться в своем собственном варенье, быть этаким интересным, славным чудаком. Но если говорить про современное, активное, мощное, ритмичное искусство, надо во многих сферах быть профи. Когда ты движешься, понимая это, ты получаешь нужные знаки, выстраивается диалог с пространством, появляется обратная связь, притягиваются люди, которым это важно и интересно. Это не пустое безвоздушное пространство, иногда это выглядит, как настоящая схема действий.

 Д. Можно совсем другой, личный вопрос? Ларс Фон Триер отдыхает от кино, играя в тетрис, и этим отвлекается. А как отдыхает Руслан Вашкевич?

Р. Ну, я знаю про Триера все, очень он мне нравится. У меня тоже есть свой тетрис… На самом деле, мне очень нравится работать руками, но в последнее время из-за всех организационных дел два месяца не работал. И сейчас почти неделю безвылазно жил в мастерской и с удовольствием просто рисовал, причем рисовал картину «Тетрис». На самом деле у меня на телефоне есть любимая игра, и я могу играть в нее час напролет.

В. А есть места в Минске, где вам очень комфортно находиться?

Р. Я люблю бесцельно гулять по городу. Находить какие-то неизвестные места. И мне очень нравится быть в мастерской, это такой карман Бога, где ты свободен абсолютно. Это — как гараж для семейного человека, автолюбителя.

В. Что помогает успокоиться в трудные моменты, настроиться на позитив?

Р. Вариантов много. Может быть все, что угодно: веселая компания, дальняя поездка. Люблю куда-нибудь ездить. Эстонию люблю. У меня там друзья, и я часто туда езжу. Видишь море — и проблемы мельчают на глазах. Проблема Беларуси не в политике, а в климате, в географии, в том, что у нас нет ни гор, ни морей. Блин, вот все такое никакое, нет определенности, нет категоричности, правильной жесткости нет, выбора опять же. Мы не делаем, никогда не можем сделать этот выбор.

В. Есть такие города, в которых вы себя наиболее комфортно чувствуете и можете сказать — да, я могу здесь жить?

Р. Мне нравится Париж, нравится Амстердам. Париж вообще небольшой город, я ориентируюсь в нем, как в Минске. Забавно тамошнее состояние, когда ты работаешь в студии с полной уверенностью, что за окном улица Киселева. И наоборот, находясь здесь, я мысленно могу прогуляться по Латинскому кварталу… Очень приятно себе это представлять. А вообще, я не заморачиваюсь на этот счет, везде можно отыскать состояние счастья.

Д. Для вас важно, чтобы присутствовало физическое удовольствие от работы, а не просто воплощение каких-то идей; вот это простое чистое наслаждение от работы, от процесса, как вы краски мешаете, холсты натягиваете? Для вас это важно?

Р. Да, потому что это своеобразная психотерапия. Когда ты берешься за работу, то все гармонизируется внутри. Ты примерно понимаешь, как выполнить текущие рабочие задачи: какую делать фактуру, этот синий с красным совместить, какими они должны быть по насыщенности и что здесь делает серый цвет. Пробуешь варианты, понимаешь: вот, удалось. Или бьешься над решением, и кажется его нет… Часто бывает, сразу улавливаешь замысел, это может быть моментально, легко. А бывает, заходишь в штопор, наматываешь круги по нескольку раз — но нет, возникает путаница, включается сопротивление материала, появляется злость, азарт, в конце концов картина начинает открываться… Удовольствия еще больше, когда ты так потратился и понимаешь, что под этими слоями столько всего!..

November 16, 2009

printe-mailshare

advertisement